# Вениамин Смехов: Правда выше безопасности и интересов Родины

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=6gD-rmCdS1Y
Канал: Tell Gordeeva 
Опубликовано: 29.12.2023

---

«Правда выше безопасности и выше интересов родины», — утверждает Вениамин Смехов, выбирая милосердие в эпоху, когда страна стала «гостеприимна к страху». Легендарный актер Театра на Таганке рассказывает, как знание истории помогает смотреть на репрессии свысока, а верность русской поэзии превращается в единственный способ сохранить внутреннюю целостность. Это манифест человека, который научился держать паузу там, где мир требует суеты и предательства.

## 🎭 Уроки тишины и сорок пять лет любви
[[JUMP:00:00]]

Интервью начинается в одном из самых тихих и эстетически безупречных уголков центра Москвы. Этот двор, защищенный от городского шума усилиями волонтеров и «таинственных женщин», высаживающих цветы, становится для Вениамина Смехова метафорой правильного течения жизни [01:37]. Здесь всё должно исполнять свое назначение: «начинаться сначала и кончаться в срок» [00:53]. Несмотря на недавнюю травму плеча, полученную на обледеневшем тротуаре по дороге на просмотр фильма «Сталинградская передовая», и ироничный отказ от операции (ведь хирург предупредил, что актер не сможет высоко поднимать руку, на что Смехов ответил: «Ну, значит, не пойду голосовать» [03:22]), Вениамин Борисович сохраняет бодрость духа и готовность к долгому разговору.

### Глаша: «Любовь с первой репетиции»
[[JUMP:03:37]]

Центральной темой жизни и главной опорой Вениамина Смехова на протяжении сорока пяти лет остается его жена, Галина Аксенова, которую он неизменно называет Глашей [03:37]. Она — дочь выдающегося энергетика Геннадия Михайловича Аксенова, строившего крупнейшие электростанции СССР [04:02]. Их история началась в стенах Театра на Таганке, куда Глаша приехала из Ленинграда на стажировку к Юрию Любимову [04:56]. 

Несмотря на юный возраст — ей было девятнадцать, а Смехову сорок — она сразу проявила себя как серьезный профессионал и глубокий знаток архивной культуры. До того как их отношения переросли в нечто большее, Глаша успела взять интервью у таких величин, как Олег Ефремов, Анатолий Эфрос и Галина Волчек [05:12]. Смехов признается, что влюбился с первой же репетиции, хотя долго не мог признаться в этом даже себе, опасаясь вульгарности стереотипа об «актере в возрасте и молодой девушке» [08:20].

Весь мужской состав Таганки был очарован ею. Владимир Высоцкий, оценивая её походку, находил для неё «особые слова» и даже приглашал на свои концерты через администраторов, хотя Глаша, будучи человеком строгих правил, приходила туда с младшим братом Женей на отцовской машине [09:41]. Решающим моментом стал эпизод, достойный классического романа: Смехов, проезжая по набережной на своих зеленых «Жигулях» (номер ММХ 6467), увидел идущую к театру Глашу и предложил её подвезти [11:15]. Эта короткая поездка стала «негласным объяснением в любви» [12:36].

Их свадьба состоялась 3 января 1981 года в Грибоедовском ЗАГСе [13:14]. Смехов вспоминает этот день с юмором: из-за плотного графика (днем он играл в спектакле «Час пик») они пришли к самому открытию. Уборщица, не узнавшая популярного артиста, лишь проворчала, глядя на него: «Жених нынче пошел какой-то неказистый» [14:08]. С тех пор дата 3 января стала для них священной.

### Соперничество как вид спорта: Вениамин Смехов и Валерий Золотухин
[[JUMP:06:45]]

Вторая важная линия раннего периода на Таганке — это сложные, но глубокие отношения с Валерием Золотухиным. Юрий Любимов, мастер режиссерских провокаций, часто использовал систему дублеров, чтобы подстегнуть творческую энергию артистов. Во время работы над спектаклем «Три сестры» Любимов, недовольный сомнениями Смехова в роли Вершинина, решил назначить на эту же роль Золотухина [06:45].

Ситуация могла бы стать почвой для вражды, но актеры проявили редкое благородство. Валерий Золотухин шепотом предлагал Смехову: «Веня, я могу сказаться больным, если ты против» [07:02]. Однако Смехов занял принципиальную позицию:
> «Это решение Любимова. Тебя назначили на роль. А то, что твой друг репетирует то же самое — это как в спорте, это соревнование» [07:27].

Спустя двадцать лет Золотухин признавался, что такая реакция Вениамина Борисовича его поразила. Несмотря на профессиональную конкуренцию, их связывала искренняя привязанность. Даже когда критики и сам автор пьесы Юрий Трифонов отдавали предпочтение исполнению Смехова, это не разрушало их дружбы [07:40]. Смехов до сих пор вспоминает Золотухина с теплотой, подчеркивая, что в театре Любимова каждый в конечном итоге работал на общий успех этого «бриллиантового человека» [05:52].

### «Я читал, читаю и буду читать»: охранный спазм русской поэзии
[[JUMP:17:52]]

Вениамин Смехов — не только актер, но и верный служитель русского слова. Его любовь к поэзии Николая Гоголя и Николая Некрасова носит почти сакральный характер [18:06]. Он вспоминает, как еще в 1971 году его телеспектакль по Некрасову был запрещен после первого же показа, потому что фраза «Народ освобожден, но счастлив ли народ?» прозвучала в кадре слишком актуально для советской действительности [17:52].

Сегодня его позиция остается столь же твердой. Когда из-за участия Смехова в зарубежных фестивалях (таких как «SlovoNovo») возникли сложности с показом его спектакля «Флейта-позвоночник» на сцене Таганки, актер лично позвонил Александру Кибовскому, тогдашнему руководителю Департамента культуры Москвы [21:51]. В этом разговоре Смехов прямо спросил чиновника, любит ли тот, как он читает стихи. Получив утвердительный ответ, Вениамин Борисович заявил:
> «Передайте тем, кто вам звонил: я читал, читаю и буду читать русскую поэзию. Если меня пригласят в Америку — я и там буду читать Маяковского, Пушкина и Пастернака» [22:45].

Для Смехова поэзия — это «охранный спазм», то, что спасает Россию и делает её прекрасной страной, несмотря на любые экономические или политические бури [22:58]. На вопрос Катерины Гордеевой о том, почему он не уехал, имея множество предложений и опыт работы за рубежом, актер отвечает просто: его сердце принадлежит русской культуре и зрителям, которые в зале Театра Наций на спектакле «Последнее лето» замирают от того же чувства «предгрозовой духоты», которое испытывает и он сам [24:30].

## 🎭 Воланд, Высоцкий и «несоветское» лицо
[[JUMP:25:11]]

### Встреча с Собчаком и эволюция Воланда
[[JUMP:25:11]]

В 1995 году, спустя почти двадцать лет после легендарной премьеры «Мастера и Маргариты» на Таганке, Вениамину Смехову довелось вновь соприкоснуться со своим главным персонажем — Воландом — в необычном контексте. Во время гастролей театра в Ленинграде спектакль посетил Анатолий Собчак [26:19]. После показа состоялась встреча, на которой мэр города поделился точным и глубоким наблюдением о том, как изменился образ мессира за прошедшие годы.

Собчак, видевший премьеру ещё в 1977 году, отметил поразительную метаморфозу: если в советское время Воланд Смехова был более погружённым в себя, созерцательным и интроспективным, то в середине девяностых в нём прорезались карающие и укоризненные ноты [26:48]. Эта перемена отражала не только личную эволюцию актёра, но и смену эпох. В ходе той беседы выяснилось также, что Анатолий Александрович был знаком с научными трудами отца актёра и даже хранил его книгу [27:00]. 

Для Вениамина Борисовича этот разговор стал важным штрихом к пониманию того, как искусство взаимодействует со временем. Он признаётся, что сегодня его защищает «прошлая безнадёжность» — опыт двух прожитых эпох несвободы, который даёт иммунитет против современных потрясений [27:59]. Ранее в разговоре они с Катериной Гордеевой уже касались того, как важно сохранять верность своему призванию вопреки внешним обстоятельствам.

### «Резко выраженная внешность»: почему Смехова не пускали в кино
[[JUMP:29:09]]

Несмотря на оглушительный успех на театральных подмостках, путь Вениамина Смехова в большой кинематограф долгое время был преграждён негласными запретами. На языке советской кадровой «вежливости» это называлось «резко выраженными чертами лица», что на деле означало прямой запрет на утверждение актёра с еврейской внешностью на роли положительных советских героев [29:09]. 

Ситуация доходила до абсурда: талантливые режиссёры настойчиво приглашали его в свои картины, но на уровне художественных советов или партийного руководства киностудий кандидатуру Смехова неизменно отклоняли [30:17]. Ему не позволяли играть «своих парней» — водителей колхозных грузовиков или передовых рабочих, персонажей с фамилиями Иванов или Петров. Вердикт чиновников был прост: «Пусть играет у себя на Таганке» [30:17]. Это клеймо «попутчика на пути к коммунизму» [29:50] создавало вокруг актёра вакуум в киноиндустрии, который удалось прорвать лишь благодаря настойчивости друзей и счастливому стечению обстоятельств.

### Как Владимир Высоцкий учил любить кинематограф
[[JUMP:28:12]]

Ключевую роль в «примирении» Смехова с миром кино сыграл Владимир Высоцкий. Их связывали годы соседства в гримёрках Таганки — сначала в разных, а последние десять лет в одной, расположенной на втором этаже рядом с кабинетом Юрия Любимова [28:25]. Высоцкий, который искренне любил Смехова и ценил его как знатока поэзии, задался целью доказать другу, что кино — это не «халтура», а высокое искусство.

Шанс представился на съёмках фильма «Служили два товарища» (1968), где Высоцкий играл поручика Брусенцова [30:55]. Владимир буквально хитростью заманил Смехова в проект, убедив режиссёра и сценаристов Фрида и Дунского, что роль барона Краузе идеально подходит Вениамину. Смехов сопротивлялся, но Высоцкий был неумолим: «Посмотри, дурак, два билета через Одессу в Измаил!» [32:03]. 

Процесс обучения «красоте кино» проходил через яркие, почти библейские образы, которые Высоцкий демонстрировал другу:

*   Вид из окна самолёта на облака («Это кино!») [32:44].
*   Ложка, стоящая вертикально в стакане густой домашней ряженки [33:11].
*   Румынские рыбаки на Дунае, видимые с борта гостиницы-дебаркадера [33:41].
*   Ночные съёмки штурма Перекопа в Измаиле, когда массовка в старинных мундирах приветствовала актёров громогласным «Ура!» [34:25].

Не обошлось и без курьёзов: Смехову пришлось трижды летать на пересъёмки одной и той же сцены. Сначала Ролан Быков [35:08], отсматривая материал, возмутился, что барон Краузе из-за грима с усами похож на грузина, и потребовал сбрить их. Затем подвела техническая сторона — плёнка оказалась бракованной [35:49]. Во время этих вынужденных визитов в Одессу Смехов впервые попал на концерт Высоцкого в одном из институтов, организованный Станиславом Говорухиным [36:16], и увидел, как Владимир выкладывается перед аудиторией. Именно тогда, в 1967 году, Высоцкий познакомил Смехова с режиссёром Кирой Муратовой [37:10], короткая встреча с которой переросла в многолетнее взаимное уважение.

### «Послушайте!»: атмосфера Таганки и «Дом на набережной»
[[JUMP:45:29]]

Театр на Таганке в те годы был местом, где поэзия становилась физически ощутимой силой. Смехов вспоминает, как над входом в зал всегда горела надпись «Послушайте!» — название спектакля по Маяковскому [48:23]. Строки о том, что звезды зажигают, потому что это кому-нибудь нужно [45:44], стали для актёров внутренним манифестом.

Особое место в творческой биографии Смехова занял спектакль «Дом на набережной». Вениамин Борисович вспоминает репетицию 1979 года, которая едва не закончилась для него нервным истощением. Пытаясь нащупать верный тон своего героя — человека, вызывающего у зрителя вопрос «А кто из вас другой?» [41:44], — Смехов довёл себя до состояния истинной истерики. После прогона к нему подошёл Юрий Любимов и признал: «Сегодня ты был таким же, как я» [43:37]. Это признание мастера и поддержка близких помогли Смехову окончательно утвердиться в своей актёрской самодостаточности. В те годы он уже осознавал, что его творческий путь неотделим от круга друзей — Высоцкого, Золотухина и той уникальной атмосферы свободы, которую они создавали вместе [48:09].

## 🎭 Тени на Таганке и эхо войны в московских дворах
[[JUMP:50:15]]

### Интриги за кулисами: борьба за право быть собой
[[JUMP:50:29]]

Жизнь Вениамина Смехова в Театре на Таганке была наполнена не только творческим восторгом, но и сложными внутренними противостояниями. Одним из наиболее острых периодов стали конфликты, связанные с Каталиной Любимовой, женой художественного руководителя. Смехов вспоминает, как она могла небрежно бросить фразу о том, что в спектакле сегодня занят «другой человек», фактически отстраняя актера от роли [50:29]. Это вынуждало Вениамина Борисовича идти на прямой контакт с Юрием Любимовым, выясняя отношения и защищая свое право выходить на сцену в родном театре. Любимов, в свою очередь, старался балансировать, мягко упрекая Смехова в «несправедливости к коллегам», но актер настаивал: «Звоните мне сами, а не через заведующую труппой» [51:08].

Эти трения перерастали в то, что Смехов называет «спокойным бунтом». Один из ярких эпизодов произошел во время репетиций спектакля по стихам Андрея Вознесенского. Несмотря на то что Любимов обвинял труппу в лености, выяснилось, что списки участников были составлены заранее и тайно [1:10:54]. Смехов не побоялся обличить эту несправедливость перед всем залом.

> «Я сказал: „Юрий Петрович, вы говорите одно, а делаете другое. Вы только что назвали нас лентяями, а сами уже составили список избранных“. Элла Петровна Левина сидела ни жива ни мертва», — вспоминает актер [1:11:07].

В итоге Смехова внесли в список карандашом в самый низ [1:11:31]. Несмотря на сложности, он признает Юрия Любимова «магом света», который мог превратить обычную сцену в техническое чудо, вызывавшее восторг даже у искушенных японских зрителей [1:13:44].

### Пленные немцы и звуки старой Москвы
[[JUMP:52:08]]

Воспоминания о послевоенной Москве у Вениамина Смехова неразрывно связаны с тишиной, которая сегодня кажется невозможной. В разговоре с Катериной Гордеевой он отмечает, что хотя голосов людей было меньше, город был наполнен специфическим шумом: лязгом трамвайных педалей и беспричинными гудками редких такси на Первой Мещанской (ныне проспект Мира) [52:23]. В контексте современной урбанистики, которую развивает Сергей Собянин, та Москва кажется Смехову совершенно иным миром.

Одним из самых поразительных образов детства стали немецкие военнопленные. В 1946 году они строили здание 89-го отделения милиции прямо во дворе дома Смеховых на Третьей Мещанской [53:04]. Маленький Вениамин вместе с другими дворовыми мальчишками наблюдал за этими понурыми людьми, которые работали с кирпичом и обедали, сидя на земле. 

Удивительно, но в детском восприятии не было ненависти к недавним врагам. Актер вспоминает случай, как они, договорившись, вынесли еду из дома и отдали её самому старому немцу, после чего в страхе убежали [53:44]. «Никакой злобы не было», — констатирует Смехов. Он признается, что сам бы не решился на такое, если бы не коллективный порыв ребят постарше, так как испытывал перед пленными скорее робость и смущение [54:22].

### Возвращение отца: подарок из «другого мира»
[[JUMP:54:42]]

Встреча с отцом в 1945 году стала для пятилетнего Вениамина одним из самых сильных эмоциональных потрясений. До этого момента отец существовал для него только в виде треугольных писем с фронта и рисунков, которые мама показывала ребенку [55:09]. Когда отец вернулся, Смехов находился в детском саду. Момент их встречи был обставлен почти кинематографично: воспитательница торжественно объявила о приходе «мамы Венички с гостем» [55:54].

Увидев мужчину в военной форме, маленький Вениамин не узнал отца. Его единственным представлением о герое войны был дядя, поэтому на вопрос мамы он уверенно ответил: «Это дядя Арон!» [56:49]. Отцу пришлось приложить усилия, чтобы завоевать расположение сына, и главную роль в этом сыграли трофейные игрушки, привезенные из Германии.

Среди подарков, которые вызывали зависть у всех соседских детей, особенно запомнились две вещи:

*   Заводная мышка, от которой убегала кошка [58:44].
*   Часы в виде замка, на качелях которых раскачивалась маленькая девочка в такт ходу маятника [59:10].

Эти часы проработали в семье Смеховых до самого поступления Вениамина в университет. Семья из трех человек (а позже и четырех, когда родилась сестра Галя) теснилась в шестнадцатиметровой комнате [59:42]. Там же, в этой тесноте, сосуществовали разные миры: дедушка Смехова, который по праздникам надевал талит и молился, и тетя Настя, которая звала детей «в цирк», под чем на самом деле подразумевала поход в церковь [1:01:24].

### Сапожник Шаляпина и тени антисемитизма
[[JUMP:1:02:07]]

Семейная история Смеховых уходит корнями в Одессу, откуда приехал его дед-сапожник. Это был мастер высочайшего класса, который с гордостью вспоминал, как дважды шил сапоги самому Федору Шаляпину [1:02:50]. Вениамин и его двоюродный брат Яша тоже носили обувь, сделанную дедом, и хвастались блестящей кожей перед сверстниками [1:03:05].

В доме на улице Красина свято чтили традиции: на Пасху хрустела маца, а дед читал Тору. Маленький Вениамин, как самый младший, участвовал в обряде «поднятия дедушки», чтобы достать спрятанный кусочек мацы [1:04:00]. Однако за этой теплой семейной атмосферой скрывалась тревога. Смехов вспоминает, как взрослые внезапно переходили на шепот или начинали говорить на идише, когда речь заходила о чем-то опасном [1:04:54]. 

Хотя сам Вениамин в своей 254-й школе на Третьей Мещанской почти не сталкивался с прямыми проявлениями антисемитизма, он остро чувствовал некую «неправильность» происходящего через родительские недомолвки [1:05:40]. Ранее в разговоре они уже касались темы того, как внешность и происхождение влияли на его карьеру, но именно в этих детских воспоминаниях о шепоте на кухне кроются истоки того чувства дистанции, которое актер сохранял по отношению к официальной советской действительности.

## 🪖 Окопная правда и праздник со слезами радости
[[JUMP:1:15:21]]

В середине 1960-х годов, когда «Таганка» была в самом расцвете, Вениамин Смехов задался целью собрать воедино лучшие поэтические свидетельства о войне. Он обратился к трем выдающимся поэтам-фронтовикам — Давиду Самойлову, Борису Слуцкому и Александру Межирову — с просьбой назвать самые сильные строки, когда-либо написанные о тех годах [1:15:49]. Ответ мастеров был единодушным, но сопровождался оговоркой: это стихотворение вряд ли когда-либо опубликуют, потому что оно «слишком честное и личное» [1:16:44].

### Ион Деген: восемь строк, обжигающих кровью
[[JUMP:1:15:21]]

Те самые восемь строк, которые поэты продиктовали Смехову, долгое время считались фронтовым фольклором. Их авторство приписывали безвестному танкисту, погибшему где-то на полях сражений 1944 года. Стихотворение начиналось словами: «Мой товарищ, в смертельной агонии не зови понапрасну друзей...» [1:19:37]. Вениамин Борисович вспоминает, как эти строки поразили его своей предельной, почти невыносимой физиологичностью: в них поэт предлагал погреть руки над дымящейся кровью товарища и забрать его валенки, потому что «нам еще наступать предстоит» [1:20:03].

Спустя десятилетия выяснилось, что автор не просто жив, но и стал выдающимся врачом-травматологом. Это был Ион Деген. Смехов нашел его в Израиле и был поражен его феноменальной памятью и статью [1:17:36]. Судьба Дегена — это история героя, которого дважды представляли к званию Героя Советского Союза, но так и не наградили. По словам Смехова, в 1943 году Сталин, узнав о большом количестве награжденных офицеров еврейского происхождения, распорядился «притормозить» процесс, посчитав, что лимит исчерпан [1:19:11]. Вместо Золотой Звезды Деген стал кавалером трех орденов Отечественной войны и остался в истории литературы автором самого страшного и правдивого текста о войне.

Значимость этих восьми строк подтверждается тем, что их цитировали великие: Виктор Астафьев включил их в свою прозу, а Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» писал, что, возможно, никогда не будет создано ничего сильнее и честнее [1:21:04]. Для самого Смехова эта поэзия — антитеза официальному пафосу. Актер признается, что не помнит радости на лицах людей во время парадов 9 мая, которые он посещал с отцом в детстве [1:22:29]. Для него война навсегда связана с трагедией дяди Гриши, пропавшего без вести, и с той «окопной правдой», которую несли в себе стихи Дегена и Константина Симонова [1:26:55]. 

К слову, Смехову удалось убедить Юрия Любимова включить знаменитое «Жди меня» в спектакль «Павшие и живые», исполнив его не патетично, а монотонно и сдержанно, подражая авторскому чтению Симонова [1:26:13].

### Традиция 5 марта: как московская интеллигенция «провожала» диктатора
[[JUMP:1:32:34]]

Другим важным и глубоко личным пластом памяти для Вениамина Смехова стала традиция празднования 5 марта. В кругу московской интеллигенции и бывших политзаключенных этот день — дата смерти Сталина — отмечался как большой праздник [1:33:57]. Смехов вспоминает, что никто не боялся обвинений в «антисоветчине», хотя на дворе стояла поздняя брежневская эпоха.

Центром этих встреч был дом Вильгельмины Германовны Славуцкой, легендарной женщины с партийной кличкой «Мишка», бывшей помощницы Георгия Димитрова [1:33:03]. В её квартире на Профсоюзной улице собирались «лучшие люди мира», среди которых была и Катерина Светлова, мать Натальи Солженицыной [1:33:29]. 

Для собравшихся 5 марта было двойным событием:

*   Днем памяти великого композитора Сергея Прокофьева, скончавшегося в один день с тираном [1:34:37].
*   «Праздником ухода самого большого злодея в человеческой истории» [1:34:51].

Атмосфера этих встреч была наполнена юмором и облегчением. Ходовым анекдотом и главным тостом была фраза: «Усы сдохли» [1:34:51]. Эти люди, прошедшие через ГУЛАГ или жившие в вечном страхе перед ним, воспринимали смерть диктатора как личное освобождение, которое необходимо было праздновать ежегодно, вопреки официальному забвению или попыткам реабилитации «вождя».

### Путь в профессию: между филологией и «Галилеем»
[[JUMP:1:36:57]]

Рассказывая о своем становлении, Смехов упоминает, что его путь в актеры был не очевиден — он всерьез готовился поступать на филологический факультет [1:39:33]. Однако любовь к Маяковскому и участие в драмкружке Варвары Стручковой перевесили чашу весов [1:35:22]. 

Одним из ключевых моментов самопознания для него стала работа над ролью куратора Приули в спектакле «Жизнь Галилея». Долгое время Вениамин не мог найти нужный тон в споре с Галилеем — Владимиром Высоцким [1:37:22]. Решение пришло случайно: рассердившись на собственную «бездарность» перед зеркалом в гримерке, он скорчил рожу, вспомнив старого знакомого из драмкружка [1:38:28]. Этот колючий, неприятный образ так понравился Юрию Любимову, что роль принесла Смехову первую серьезную театральную премию [1:38:40]. Ранее в разговоре они уже касались темы его непростых отношений с руководством театра, но именно эти творческие победы утвердили его в правильности выбора пути, сделанного когда-то между Школой-студией МХАТ и Щукинским училищем [1:40:02].

## 🎭 Театр поэтов: от физиков Дубны до закрытия «Гоголь-центра»
[[JUMP:1:42:30]]

Для Вениамина Смехова театр начался не просто с ролей, а с осознания поэзии как мощнейшей физической силы. Этот путь, начавшийся в кабинете ректора Радомыслинского, где молодой актёр краснел под взглядом Евгения Евстигнеева [1:41:25], привёл его к созданию уникального жанра, в котором голос поэта становился голосом времени. Юрий Любимов совершил открытие: поэзия — это и есть настоящий театр. Именно на Таганке рифмованные строки перестали быть «литературным монтажом» и превратились в оружие, способное объединить актёров, зрителей и величайшие умы страны.

### «Антимиры» и научное братство: Таганка в Дубне
[[JUMP:1:42:30]]

20 января 1965 года на сцене Театра на Таганке произошло событие, изменившее его судьбу, — премьера спектакля «Антимиры» по стихам Андрея Вознесенского [1:42:30]. Чтобы избежать придирок цензуры и обвинений в отсутствии официального утверждения репертуара, Любимов пошёл на хитрость. На афише значилось: «Фонд мира. Поэт и театр» [1:42:57]. Перед началом режиссёр произнёс программную речь о том, что в великой драматургии — от Шекспира до Грибоедова — авторы всегда были прежде всего поэтами, и в XX веке театр возвращается к своим истокам.

Спектакль быстро оброс новыми смыслами. Вознесенский, видя успех, приносил свежие стихи, расширяя постановку. Так в «Антимирах» появился фрагмент из поэмы «Оза», посвящённый Зое Богуславской, который читали Вениамин Смехов и Владимир Высоцкий [1:44:37]. Но главной опорой спектакля стало научное сообщество. Таганка обрела верных друзей в лице физиков-ядерщиков из Дубны.

Среди «самых умных парней страны» [1:45:15] особо выделялся Георгий Николаевич Флёров (Г.Н.), выдающийся физик, чья работа над атомным проектом была засекречена годами [1:45:43]. Его институт открыл с десяток новых элементов таблицы Менделеева, и за каждый успех учёные праздновали вместе с актёрами. Эта связь была органичной: для физиков, привыкших к свободе мысли в закрытых лабораториях, поэзия Маяковского, Пушкина и Вознесенского была необходимым глотком правды. Когда спектакль пытались запретить, именно поддержка «ядерного щита» страны часто становилась решающим аргументом в пользу театра.

### Гибель «Гоголь-центра» и этика отказа
[[JUMP:1:47:41]]

Размышляя о современности, Вениамин Смехов с горечью говорит о судьбе «Гоголь-центра». Для него это не просто площадка, а живой преемник духа старой Таганки. Закрытие театра Кирилла Серебренникова московским руководством Смехов называет актом «вопиющего невежества» [1:47:41]. Когда новую администрацию возглавил сын его друга Юрия Яковлева и театру вернули название «Театр имени Гоголя», Смехов принял принципиальное решение.

На приглашение нового руководства сыграть в спектакле «Дядюшкин сон» (в роли, которую ранее исполнял Александр Семчев), актёр ответил коротким и жёстким отказом: «Я не знаю этого театра» [1:49:19]. Для него «Гоголь-центр» остался последним «портом приписки» в театральном мире, и сотрудничество с теми, кто уничтожил его идентичность, Смехов считает невозможным. Ранее в разговоре они уже касались судьбы Жени Беркович, и эта тема культурного разгрома проходит через всё интервью.

Смехов видит прямую преемственность между Любимовым и Серебренниковым. Юрий Петрович, узнав о работе Смехова в «Гоголь-центре», называл Кирилла «бедным», потому что тот шёл по их стопам — стопам первопроходцев, постоянно сталкивающихся с давлением системы [1:49:57]. Серебренников, по мнению Смехова, обладал редким даром соединять классические шедевры с «группой крови» сегодняшнего дня [1:50:49].

### Пастернак: «Быть живым — и только»
[[JUMP:1:52:29]]

Особое место в творчестве Смехова последних лет занял цикл спектаклей «Звезда», посвящённый поэтам Серебряного века: Мандельштаму, Кузмину, Маяковскому, Ахматовой и, конечно, Пастернаку [1:51:45]. Спектакль «Пастернак. Сестра моя — жизнь» стал для актёра квинтэссенцией его размышлений о предназначении художника. 

В этой постановке Смехов играл роль «старшего Пастернака» [1:59:28]. На сцене происходили невероятные вещи: молодая труппа Серебренникова — актёры «Седьмой студии», такие как Филипп Кукушкин и Риналь Мухаметов, — демонстрировала чудеса акробатики и клоунады, работая на вертикальном шесте [2:00:09]. Смехов восхищался их свободой, видя в них улучшенную версию таганских актёров 60-х. 

Для Смехова поэзия Бориса Пастернака — это не просто текст, а жизненный ориентир. Он цитирует программное стихотворение:
> «Быть живым, живым и только, / Живым и только до конца» [1:53:12]. 

Это кредо актёр проносит через всю жизнь. Он вспоминает, как спектакль «Берегите ваши лица» по Вознесенскому, поставленный Любимовым в 1970 году, был закрыт после трёх показов [2:01:02]. В финале Смехов читал строки, которые сегодня звучат пугающе актуально: 
> «Что с воза упало — то пропало навеки... Берегите ваши лица сами» [2:02:12]. 

Цензура — как старая советская, так и современная «номенклатура с плохим образованием» — всегда боялась этого призыва к сохранению собственного лица и достоинства. И тогда, 52 года назад, и сейчас, реакция власти на свободное слово остаётся неизменной: страх перед тем, что люди «стоят и аплодируют» чему-то, что не санкционировано сверху [2:04:33].

## 🎭 «Страна гостеприимна к страху»: о солидарности, прощении и броне прошлого
[[JUMP:2:05:32]]

Вениамин Смехов рассуждает о цикличности российской истории, где «ржавая вода» из крана — лишь временное явление, которое обязательно сменится чистой [2:05:45]. Однако в этой цикличности есть пугающая закономерность: цензура и репрессии всегда выбирают своей мишенью тех, кто больше всего нужен искусству и стране [2:07:04]. Для Смехова сегодня это не абстрактная теория, а личная боль и гражданская позиция.

### Защита Евгении Беркович и природа несвободы
[[JUMP:2:07:17]]

Вениамин Борисович открыто выступает в поддержку **Евгении Беркович**, чьё дело стало для него очередным примером «исторической нелогичности» [2:08:11]. Он недоумевает, почему государственная машина раз за разом атакует наиболее талантливых режиссеров и актеров, вместо того чтобы беречь их как национальное достояние. 

В разговоре с **Катериной Гордеевой** он отмечает:

*   В России опасно быть успешным и нужным в культуре, так как именно «самые нужные» первыми попадают под удар [2:07:04].
*   Главной опорой в эти времена для него остается супруга Галина Аксенова, которую он нежно называет Глашей [2:07:43].
*   Смехов иронично замечает, что если у человека есть «желание бояться», то все двери в нашей стране для этого открыты: «Наша страна ужасно гостеприимна к страху» [2:23:56].

Ранее в разговоре они касались уничтожения «Гоголь-центра» и судьбы **Кирилла Серебренникова**, и Смехов продолжает эту линию, подчеркивая, что страх — это то, что мы приучены носить «как горб на плечах», цитируя стихотворение Роберта Рождественского «Родина страха» [2:21:08].

### «Black and Simpson»: христианское милосердие на сцене
[[JUMP:2:11:04]]

Одной из важнейших работ последних лет для Смехова стал спектакль «Black and Simpson», поставленный Казимиром Лиске [2:11:04]. Это постановка, основанная на реальной многолетней переписке между Иваном Симпсоном, отбывающим пожизненное заключение за убийство, и Гектором Блэком — отцом убитой им девушки Патриции [2:13:38].

Вениамин Борисович принял эту роль после смерти Дмитрия Брусникина и отъезда Александра Фекlistovа в Испанию [2:12:04]. Спектакль поднимает почти невыносимые для человеческого сознания вопросы:

1.  **Возможность прощения:** Как отец может не просто простить убийцу дочери, но и благодарить Бога за общение с ним? [2:13:38].
2.  **Сила духа:** Смехов описывает, сколько сил «души и ума» требуется, чтобы преодолеть историческую пропасть между жертвой и палачом [2:15:19].
3.  **Искупление:** Последнее письмо героя описывает тот самый «голос», который заставил его совершить преступление, и последующее осознание вины [2:14:21].

По словам актера, спектакль шокирует зрителей любого возраста — от мальчиков до стариков — своей радикальной честностью и темой христианского милосердия, которое в этой истории вступает в противоречие с «кровью и ужасом произошедшего» [2:15:50].

### Прошлое как щит: уроки Бродского и Высоцкого
[[JUMP:2:19:55]]

На вопрос о том, как сохранять спокойствие в сегодняшнем кризисе, Смехов отвечает, что его защищает опыт «прошлой безнадежности» [2:19:55]. Он вспоминает советские десятилетия застоя как время, когда люди научились молчать даже в мыслях [2:21:08].

Знание истории, в частности судьбы Иосифа Бродского — с его судами, психиатрическими больницами и ссылками — помогает Смехову «смотреть на страх свысока» [2:22:51]. Он убежден, что если ты читал «правильные книги» в детстве, то потери не ломают, а защищают тебя от трусости [2:24:38].

В качестве примера абсурдности и одновременно человечности того времени Вениамин Борисович приводит историю из 1980 года («олимпийская Москва»):

*   Сотрудник ГАИ несправедливо отобрал у него номерные знаки и нахамил [2:26:44].
*   Когда Смехов пришел разбираться в отделение, начальник ГАИ узнал в нем Атоса: «Вы же Атос!» [2:28:50].
*   В итоге гаишник-обидчик был вынужден сам прикручивать номера обратно к машине актера под присмотром начальства [2:29:55].

Этот «наивный и глупый смысл ценности» популярности в СССР парадоксальным образом помогал выживать. Смехов вспоминает, как рассказывал об этой «победе» **Владимиру Высоцкому** в его последние дни, но того уже мало интересовали бытовые триумфы [2:30:09]. Для Смехова же эти воспоминания — часть брони, позволяющей не поддаваться панике сегодня.

## 🎭 Финальный выбор: милосердие, свобода и правда

[[JUMP:2:30:34]]

Завершая масштабный разговор, охвативший десятилетия истории, театральных триумфов и личных потерь, Вениамин Смехов переходит от воспоминаний к этическому манифесту. В этой финальной части интервью Катерина Гордеева предлагает герою серию экзистенциальных выборов, которые кристаллизуют жизненную позицию актера. Для Смехова, человека, чья юность и зрелость прошли в условиях цензуры и идеологического давления, эти вопросы не являются абстрактными — они прямо вытекают из его долгого пути и тех уроков, которые он извлек из судеб своих друзей и коллег [2:31:44].

### Моральный компас: выше справедливости и безопасности

[[JUMP:2:31:44]]

В коротком, но предельно насыщенном блице Смехов расставляет ценностные приоритеты, которые определяют его отношение к современности. На вопрос о выборе между милосердием и справедливостью он, не задумываясь, выбирает милосердие [2:31:44]. Это созвучно его предыдущим размышлениям о прощении и человечности, которые красной нитью проходили через всё интервью. В мире, где «справедливость» часто превращается в карательный инструмент, милосердие остается единственной безусловной формой сохранения человеческого в человеке.

Не менее категоричен он и в выборе между свободой и стабильностью. Свобода для Смехова — единственно возможная среда обитания [2:31:44]. Когда же разговор касается самого острого выбора — между правдой и безопасностью, а затем между правдой и родиной, актер дважды выбирает правду [2:31:59]. Этот выбор выглядит особенно весомым для литератора и артиста, который всю жизнь работал со словом. В его системе координат «родина» не может существовать в отрыве от истины, а попытка защитить «безопасность» ценой лжи ведет к разрушению личности.

### Рецепт сохранения целостности: искусство паузы

[[JUMP:2:31:59]]

Катерина Гордеева задает важный вопрос о том, как в нынешние турбулентные времена не потерять себя и сохранить внутреннюю цельность. Ответ Вениамина Смехова звучит как практическое руководство по выживанию духа. Его главная рекомендация — избегать мелочности и суеты. «Не мельтешить», — лаконично формулирует он [2:32:16].

Для Смехова сохранение достоинства тесно связано с умением остановиться и осмыслить происходящее.

*   Не торопиться с выводами и действиями.
*   Уметь выдерживать паузу перед тем, как принять решение или вынести суждение.
*   Отказываться от сиюминутной выгоды ради сохранения долгосрочных принципов.

Этот подход — «взять паузу» — кажется заимствованным из театральной практики, где тишина порой говорит больше, чем самый громкий монолог. В контексте жизненной стратегии это означает отказ от участия в хоре, если этот хор поет не те ноты, и сохранение внутренней дистанции от агрессивной повестки дня [2:32:16].

### Мечта о «хорошем поприще»: поэтическое завещание

[[JUMP:2:32:51]]

Когда речь заходит о будущем страны, Смехов сохраняет трезвый, почти горький реализм. На вопрос о том, случится ли при его жизни событие, которое можно было бы назвать подлинным возрождением или радостью для всех, он отвечает: «Не знаю... Скорее всего, я не доживу» [2:32:51]. Однако этот пессимизм не является формой отчаяния. Вместо политических прогнозов актер предпочитает говорить на языке поэзии, который всегда был для него самым точным инструментом описания реальности.

В качестве финала Вениамин Смехов читает стихотворение Давида Самойлова, которое звучит как идеальная картина мира, к которой стоит стремиться. Это мир, лишенный пафоса, но исполненный смысла и естественности:

*   Мир, где «ничто не давит» и «грусть редка» [2:33:04].
*   Природа в её первозданной чистоте: синее небо, зеленые леса и желтое лето [2:33:19].
*   Главное условие гармонии: «чтобы всё исполняло свой срок: начиналось сначала и кончалось в срок» [2:33:19].

Особое внимание Смехов акцентирует на финальных строках поэта — о желании успеха, но только «на хорошем поприще» [2:33:32]. Это подводит итог всей его творческой биографии: успех имеет ценность только тогда, когда он достигнут в честной игре, без сделок с совестью и без предательства тех идеалов правды и милосердия, о которых он говорил минутами ранее. Интервью завершается на этой ноте — тихой, но твердой уверенности в том, что даже в самые темные времена у человека остается возможность выбирать свой путь и свои стихи.