# «Наши слова подводят нас»: Салман Рушди о кризисе современного общества

Источник: https://www.youtube.com/watch?v=4Iq4T_JAcUE
Канал: The 92nd Street Y, New York
Опубликовано: 20.11.2025

---

В рамках мероприятия в нью-йоркском культурном центре 92nd Street Y состоялся глубокий диалог между писателями Салманом Рушди и Даниэлем Кельманом, приуроченный к выходу новой книги Рушди «Одиннадцатый час» (The Eleventh Hour). Этот сборник знаменует триумфальное возвращение автора к художественной прозе после жестокого покушения на его жизнь летом 2022 года. В ходе беседы литераторы обсудили метафорическую природу незавершенных историй, политические аллегории в искусстве, личные автобиографические травмы и ту высокую цену, которую художникам приходится платить за свободу слова в разные эпохи.

## 📚 Возвращение к художественной форме: от рассказов к новеллам
[[JUMP:0:17]]

Обсуждение структуры книги «Одиннадцатый час» началось с анализа ее жанровой принадлежности. Даниэль Кельман отметил, что вопреки устоявшемуся мнению критиков, называющих книгу сборником коротких рассказов, эти произведения выходят за рамки традиционной американской новеллистики в духе Эрнеста Хемингуэя, Джона Чивера или Джона Апдайка. По мнению Кельмана, тексты правильнее классифицировать как повести или сказы. Салман Рушди полностью согласился с этим определением, раскрыв внутреннее устройство сборника:

* Три произведения из пяти имеют длину около 70–75 страниц, что позволяет с полной уверенностью назвать их повестями.
* Два оставшихся текста занимают по 20–25 страниц и технически могут считаться короткими рассказами.

Рушди признался, что ранее никогда не работал в жанре повести, но нашел этот формат чрезвычайно привлекательным, так как он дает достаточно пространства для глубокого погружения в характер персонажа, не заставляя при этом растягивать сюжет до масштабов романа. Писатель добавил, что его любимые произведения мировой литературы — «Превращение» Франца Кафки, «Смерть в Венеции» Томаса Манна и «Полковнику никто не пишет» Габриэля Гарсиа Маркеса — написаны именно в этом идеальном, по его оценке, объеме.

По словам Рушди, создание книги не подчинялось какому-то строгому предварительному плану, она «просто выросла», подобно персонажу Топси из «Хижины дяди Тома». Первой родилась повесть «Поздно» (Late), занимающая центральное место в сборнике. Изначально автор планировал реалистичную историю о дружбе молодого студента и пожилого академика в Кембридже. Однако, сев за рабочий стол, Рушди практически неосознанно напечатал фразу: «Когда он проснулся в то утро, он был мертв». Текст мгновенно превратился в мистическую историю о призраке. 

Прообразом старого академика стал собирательный образ реальных выпускников Кингс-колледжа — писателя Э. М. Форстера и великого дешифровщика Алана Тьюринга. Рушди напомнил, что в те времена гомосексуальность в Великобритании находилась вне закона, и жизни обоих ученых были жестоко искалечены государственным преследованием. Рассказывая о природе реальности в повести, Рушди процитировал диалог Хорхе Луиса Борхеса и Адольфо Биой Касареса, которые спорили о том, является ли мир реальным или это просто коллективный сон. Рушди констатировал, что именно эту концепцию разделяемого всеми сновидения он и пытался перенести на бумагу.

## 🎭 Влияние Кафки и Борхеса в повести «Оклахома»
[[JUMP:6:10]]

Повесть «Оклахома» Даниэль Кельман назвал своим самым любимым и одновременно «самым странным в хорошем смысле» произведением в книге. Рушди подтвердил, что текст вырос из их совместного посещения выставки оригинальных рукописей Франца Кафки в Нью-Йоркской Библиотеке Моргана. На той экспозиции выставлялись черновики «Замка», «Превращения», повести «В исправительной колонии» и незавершенного романа, которому Макс Брод впоследствии дал название «Америка». Из размышлений над этими текстами Рушди вывел фундаментальную философскую идею:

* Каждый живущий на Земле человек представляет собой незавершенную историю.
* Концепция неоконченного текста служит величайшей метафорой человеческой жизни, так как никто из нас не знает финала собственной судьбы и физически не может присутствовать при ее завершении.

Опираясь на факт, что сам Кафка планировал назвать свой первый роман «Пропавший без вести» (The Man Who Disappeared), Рушди выстроил сюжет «Оклахомы» вокруг истории двух исчезнувших мужчин. Кельман добавил, что в тексте, помимо кафкианской атмосферы, отчетливо прослеживается влияние Борхеса: повесть представляет собой запутанный лабиринт из взаимосвязанных внутренних историй, где все персонажи лгут, а личность истинного автора остается загадкой. Рушди с ностальгией вспомнил, как в 19 лет впервые случайно купил сборник Борхеса «Вымыслы» в Кембридже и был настолько заворожен, что прочитал его шесть раз подряд, навсегда изменив свое представление о границах художественного вымысла.

Внутри «Оклахомы» скрыта детальная миниатюра об испанском художнике Франсиско Гойе, пишущем свои знаменитые «Мрачные картины» на стенах собственного дома в период тяжелейшей депрессии. Рушди использовал этот сюжет для проведения исторической параллели. Гойя был вынужден покинуть королевский двор ради безопасности, когда к власти пришел Фердинанд VII — авторитарный правитель, получивший в народе прозвище «Король-преступник» (El Rey Felón). По мнению Рушди, этот монарх удивительно напоминает некоторых современных политических лидеров, что сделало исторический экскурс завуалированным высказыванием о сегодняшнем дне. 

Кельман зачитал цитату из повести, где персонаж Леокадия говорит Гойе о двух дверях из его дома: одна ведет в лучшее место, другая — в ад, и молодой художник ошибочно выбирает дверь в мир, то есть в ад. Рушди с горькой иронией уточнил метафору: на самом деле обе двери ведут в ад, а сама концепция приятного исхода изначально была ложью. Писатель согласился с замечанием Кельмана, что это, возможно, самое мрачное произведение в его карьере, сославшись на общую темноту окружающих нас времен. Тем не менее Рушди подчеркнул, что категорически не принимает литературу, которая пытается поучать читателя или диктовать ему правильные мысли. По его убеждению, задача автора — создать увлекательный мир, который будет ставить перед читателем сложные вопросы и бросать ему вызов.

## 🎸 Музыка Кахани и автобиографические нити
[[JUMP:16:37]]

Повесть «Музыкант из Кахани» (The Musician of Kahani) выделяется обилием радостных, игровых отсылок к ранним культовым работам самого Рушди. Главный герой произведения растет в четырех домах, которые до боли знакомы поклонникам романа «Дети полуночи». Рушди признался, что в его сердце до сих пор живет небольшая часть гигантского мегаполиса, которую он принципиально продолжает называть Бомбеем, категорически отвергая официальное наименование Мумбаи и считая его искусственным конструктом. Речь идет о крошечном тупиковом переулке на холме, где прошло детство писателя. Рушди рассказал, что каждый раз, возвращаясь в Индию, он считает своим долгом прийти на это место, которое, несмотря на все урбанистические изменения, остается для него сакральным. В новой повести Рушди выводит неназванного рассказчика, в котором безошибочно угадывается сам автор, поднимающийся на холм детства ради «одной последней истории».

Кельман обратил внимание на то, что финал «Музыканта из Кахани» возвращает читателя к одному из главных лейтмотивов творчества Рушди, присутствующему также в «Сатанинских стихах» и «Кихоте» — исцелению застарелых семейных травм и примирению близких людей после долгих лет отчуждения. Рушди подтвердил, что тема восстановления разрушенной любви кажется ему гораздо более сложной и интересной, чем классические романтические сюжеты. Он раскрыл подлинную, глубоко личную историю создания знаменитой сцены примирения отца и сына в «Сатанинских стихах»:

1. В первоначальных черновиках книги этой сцены не существовало: главный герой возвращался в Бомбей слишком поздно и заставал отца уже мертвым, оставляя конфликт неразрешенным.
2. В процессе написания финальной версии Рушди получил известие о том, что его собственный отец умирает от рака. Он немедленно вылетел из Лондона и успел провести с ним последнюю, невероятно интенсивную и наполненную любовью неделю.
3. Потрясенный случившимся, Рушди решил полностью переписать финал романа, сделав его счастливым. Он долго мучился вопросом, не является ли аморальным использование реальной смерти близкого человека в литературе всего через неделю после похорон, но в итоге почувствовал, что этот текст стал данью уважения его отцу.

Писатель с улыбкой добавил, что его родная сестра (которая младше его всего на год и две недели, из-за чего их в семье называли «ирландскими близнецами») осталась крайне недовольна этой главой. Прочитав книгу, она обвинила брата в том, что он полностью «стер» ее из повествования, присвоив себе ее слова и действия у постели умирающего отца. На это Рушди резонно возразил ей, что у вымышленного персонажа в романе просто не было сестры, и он не мог вернуться на 500 страниц назад, чтобы искусственно внедрить ее в сюжет. Впрочем, Кельман заметил, что Рушди позже сполна загладил эту вину, написав роман «Кихот», целиком посвященный трогательной любви между братом и сестрой.

Анализируя магический реализм повести, Кельман описал творческий метод Рушди как «литературную апроприацию супергеройских мотивов». Персонаж обретает своего рода суперспособность, но вместо спасения вселенной это приводит к сценам глубочайшего проявления человечности между людьми. Рушди пояснил, что идея родилась из метафоры о магической, непреодолимой силе подлинного искусства. Образ гениального музыканта был частично навеян его родной племянницей — одаренной концертной пианисткой. Дополнительным источником вдохновения послужила немецкая сказка о Гамельнском крысолове (Pied Piper of Hamelin), наглядно демонстрирующая, как один и тот же магический дар может быть использован сначала во благо (избавление города от крыс), а затем во вред (увод детей).

## 🍿 Поп-культура, «Звёздные войны» и тайное оружие Кэрри Фишер
[[JUMP:28:45]]

Даниэль Кельман отметил уникальную черту Рушди: будучи интеллектуалом и знатоком мировой классики, он живо и искренне интересуется массовой культурой. Писатели признались, что на протяжении многих лет регулярно обмениваются текстовыми сообщениями, обсуждая новинки кинематографа, комиксы Marvel и вселенную «Звёздных войн». Собеседники сошлись во мнении, что сериал «Оби-Ван Кеноби» оказался откровенно провальным и принес им огромное разочарование. Рушди со смехом вспомнил, что этот проект стал первым, что он физически смог посмотреть на экране спустя шесть-семь недель после покушения в 2022 году, и ему было искренне обидно, что его возвращение к зрительскому опыту началось с настолько слабого материала.

Не меньшей критике со стороны Рушди подвергся и сериал-приквел «Властелин колец: Кольца власти». Писатель, прочитавший трилогию Толкина еще в 15-летнем возрасте, назвал проект крайне неудачным. По его словам, создатели умудрились получить бюджет в 250 миллионов долларов, имея права лишь на разрозненные текстовые заметки и примечания на полях, но при этом получив жесткий запрет на экранизацию «Сильмариллиона». Рушди иронично заметил, что очень хотел бы нанять себе агента, способного выбивать подобные контракты. Кельман попытался выступить адвокатом сериала, упомянув, что во втором сезоне качество повествования заметно улучшилось, однако Рушди категорически отказался возвращаться к просмотру после провала первого сезона. Писатель в шутку добавил, что считает себя настолько глубоким фанатом Толкина, что готов сойтись в интеллектуальной дуэли со знаменитым телеведущим Стивеном Кольбером за звание главного знатока Средиземья.

В качестве яркой личной истории Рушди поделился воспоминаниями о своей многолетней близкой дружбе с актрисой Кэрри Фишер, исполнительницей роли принцессы Леи. Однажды во время пребывания в Лондоне они отчаянно пытались достать билеты на театральную постановку «Отелло», где Юэн Макгрегор играл Яго, а Чиветел Эджиофор — Отелло. Спектакль пользовался бешеной популярностью, и свободных мест не было в принципе. Тогда Кэрри Фишер применила свое «секретное оружие»: она напрямую позвонила Макгрегору и загробным голосом произнесла в трубку: «Оби-Ван...». Будучи экранным рыцарем-джедаем, Макгрегор не смог отказать своей принцессе и мгновенно организовал лучшие места. 

После завершения спектакля троица отправилась на совместный ужин. Макгрегор признался Кэрри Фишер, что всю жизнь мечтал услышать ее знаменитый монолог из оригинального фильма, проецируемый роботом R2-D2. По воспоминаниям Рушди, Фишер прямо за ресторанным столиком мгновенно преобразилась, выпрямилась и безупречно, слово в слово, воспроизвела культовую речь: «Помоги мне, Оби-Ван Кеноби, ты моя единственная надежда». Макгрегор был растроган до слез, а сам Рушди назвал этот опыт одним из самых незабываемых зрелищ в своей жизни, учитывая, что в рамках киносаги эти два персонажа никогда не появлялись в одном кадре в таком возрасте.

## ⏳ Исследование старости и возвращение к вымыслу
[[JUMP:34:49]]

Кельман обратил внимание аудитории на первое произведение сборника, назвав его, возможно, самым пронзительным и точным текстом о преклонном возрасте, когда-либо выходившим из-под пера Рушди. Сюжет рассказывает о двух стариках, живущих в Мадрасе (который Рушди также принципиально именует историческим названием, игнорируя современное Ченнаи). Герои живут в домах с общими балконами и каждое утро начинают с того, что яростно и изобретательно осыпают друг друга проклятиями и оскорблениями. Рушди объяснил скрытый психологический подтекст этой истории: за фасадом ежедневной тотальной ругани скрывается глубокая форма любви, которую персонажи не способны выразить иначе; они физически не могут функционировать в отсутствие друг друга. 

Прообразом персонажей стал реальный пожилой человек, которого Рушди встретил во время визита в Южную Индию. Старик отличался феноменальной, почти гротескной ворчливостью: абсолютно любое его высказывание было жалобой — на погоду, на жену, на детей и на сам факт того, что он все еще продолжает дышать. Писатель решил «удвоить» этот характер, создав двух идентичных ворчунов и заставив их конфликтовать между собой ради комического и драматического эффекта. Рушди поделился поразительным фактом: этот текст был написан около 20 лет назад, когда сам автор находился на расстоянии более двух десятилетий от возраста своих 81-летних героев. Писатель признался, что сегодня, когда до указанной отметки ему самому осталось всего два года, он искренне гордится тем, насколько безошибочно ему удалось предугадать и зафиксировать психологическое состояние глубокой старости.

Эти два старых рассказа, долгое время лежавшие в столе, в итоге послужили идеальными «книжными полками» (bookends) для трех монументальных повестей, написанных уже после трагических событий 2022 года, объединив книгу общими темами памяти и уходящего времени. Отвечая на вопрос Кельмана о том, насколько тяжело было возвращаться к художественному вымыслу после написания сугубо документальной и терапевтической книги мемуаров «Нож» (Knife), Рушди ответил, что этот шаг дался ему чрезвычайно легко. Писатель пояснил свою позицию:

* Создание вымышленных миров и сюжетов — это его настоящая, главная профессия, ради которой он когда-то пришел в литературу.
* Идея писать автобиографические тексты о собственной персоне изначально казалась ему самым скучным и банальным занятием на свете.
* Однако со временем, если использовать известную китайскую поговорку, он «приобрел интересную жизнь» против своей воли.

Рушди подчеркнул, что посчитал необходимым лично зафиксировать ключевые вехи своей судьбы в формате двух автобиографических книг, чтобы не отдавать эту историю на откуп сторонним биографам, и выразил надежду, что на этом мемуарная часть его творчества окончательно завершена. Он также раскрыл разницу в стилистических подходах: в книге «Джозеф Антон» (Joseph Anton) повествование велось от третьего лица, так как автору требовалось создать жесткую психологическую дистанцию между собой сегодняшним и тем глубоко депрессивным, находящимся в постоянном стрессе персонажем, которым он был в годы вынужденного подполья. Напротив, книга «Нож» принципиально написана от первого лица. Как лаконично сформулировал Рушди: «Когда кто-то втыкает в тебя нож — это, без сомнения, история от первого лица».

## 🏛️ Аллегория свободы и раненого языка
[[JUMP:42:12]]

Финальное произведение сборника, по мнению Кельмана, по своей атмосфере и структуре отчетливо перекликается с классическими социальными и философскими притчами Вольтера. Рушди подтвердил эту догадку, вспомнив, что незадолго до написания текста перечитал вольтеровского «Кандида». Эту книгу он впервые изучил еще в 16 лет в оригинале на французском языке, и именно она заставила его влюбиться во французскую словесность. Писатель рассказал, что до сих пор бережно хранит тот самый школьный экземпляр со своими детскими карандашными пометками и переводами трудных слов между строк. 

Другим важнейшим источником вдохновения Рушди назвал творчество эксцентричного американского постмодерниста Дональда Бартелми, чьи рассказы отличались ошеломляющей, сюрреалистичной странностью. Рушди вспомнил свою личную встречу с Бартелми на ПЕН-фестивале в Нью-Йорке в 1986挂году. Американский классик пригласил молодого коллегу к себе в отель для беседы, но при этом находился в состоянии экстремального алкогольного опьянения. Позже Рушди сокрушался в разговоре с писателем Э. Л. Доктороу, что полноценного знакомства не получилось из-за сильного опьянения Бартелми, на что Доктороу иронично ответил: «Нет, ты встретил именно подлинного Бартелми».

Центральный образ повести — старик, молча сидящий посреди городской площади — имеет неожиданное кинематографическое происхождение. Рушди позаимствовал его из финала оригинальной комедии «Розовая пантера» (1963) с Питером Селлерсом. В кульминационной сцене фильма по узким улочкам маленького городка разворачивается абсурдная погоня с участием людей, переодетых в костюмы зебр, а на краю площади за всем этим хаосом абсолютно невозмутимо и спокойно наблюдает пожилой джентльмен. Рушди признался, что этот персонаж настолько ему полюбился, что он решил «украсть» его для своей книги, превратив из стороннего вуайериста в трагическую фигуру, которую насильно втягивают в окружающее безумие.

Кельман высказал аналитическое предположение, что городская площадь в повести служит прямой метафорой современной, глубоко загрязненной и разрушенной публичной сферы. Рушди полностью солидаризировался с этим прочтением, заявив, что его текст — прямая и очевидная аллегория свободы. Писатель сформулировал ключевые тезисы о природе демократического общества:

* Городская площадь — это пространство, в котором мы все неизбежно сосуществуем.
* В здоровом, открытом обществе эта площадь всегда наполнена яростными дискуссиями, криками и спорами, поскольку истинная свобода — это прежде всего право на несогласие.
* Сама возможность открыто спорить и ругаться составляет фундамент свободы, в то время как тоталитарные системы первым делом принудительно сворачивают любую общественную дискуссию.

По мнению Рушди, если раньше с опытом насильственного подавления диалога сталкивались лишь отдельные диссиденты, то сегодня этот тревожный тренд ощущают на себе абсолютно все люди в зале. В процессе написания текста автор столкнулся с удивительным метафизическим феноменом: Язык неожиданно материализовался в его воображении как самостоятельный персонаж — раненая, глубоко оскорбленная женщина, которая сначала тихо сидит в углу площади, а затем встает и навсегда уходит прочь. 

Рушди назвал этот финал глубоко трагическим и несчастливым: как только Язык покидает общественное пространство, люди мгновенно теряют способность коммуницировать и вступать в диалог. Последняя фраза повести — «Наши слова подводят нас» (Our words fail us) — одновременно является финальным предложением всей книги. По признанию Рушди, это его прямое, жесткое предупреждение человечеству: если наше общество дойдет до точки, где общий язык будет окончательно утерян, мы окажемся в величайшей, непоправимой беде.

## 💬 Вопросы из зала: от детских книг до противостояния с властью
[[JUMP:49:45]]

В заключительной части встречи Салман Рушди ответил на вопросы, присланные зрителями из зала. На вопрос о том, какие художественные произведения он мог бы порекомендовать для чтения любознательному и склонному к приключениям 11-летнему мальчику, писатель, отбросив ложную скромность, в первую очередь предложил собственную сказку «Арун и Море Историй» (Haroun and the Sea of Stories), давно признанную детской классикой. Также среди личных рекомендаций автора прозвучали книги современной писательницы Жаклин Вудсон и произведения Льюиса Кэрролла. При этом Рушди подчеркнул, что повесть «Алиса в Зазеркалье» кажется ему гораздо более глубокой, сложной и интересной, чем «Алиса в Стране чудес». Это обусловлено ее филигранной внутренней структурой, полностью выстроенной вокруг шахматной партии, а также мощной философской идеей возможности взглянуть на привычный мир с противоположной стороны зеркала, чему, по мнению Рушди, крайне важно научиться именно в 11 лет. В подтверждение своих слов Рушди под аплодисменты зала наизусть и с видимым удовольствием продекламировал на английском языке первую строфу знаменитого абсурдистского стихотворения Кэрролла «Бармаглот» (Jabberwocky).

Следующий серьезный вопрос коснулся того, какова истинная цена бытия писателем в современном мире. Рушди развернуто ответил, что писательский труд во все времена требовал от человека колоссального, тотального напряжения — как на эмоциональном, так и на интеллектуальном уровне. Ситуация усугубляется тем, что огромное количество гениальных авторов на протяжении истории человечества оставались финансово не успешными и были вынуждены ежедневно решать банальную проблему выживания и оплаты аренды жилья. В связи с этим Рушди дал полушутливый-полусерьезный совет молодым поколениям: «Если внутри вас есть хоть какая-то возможность не быть писателем — обязательно выберите этот альтернативный путь».

Даниэль Кельман со своей стороны добавил, что хотя писательский удел всегда тяжел, в новейшей истории найдется крайне мало авторов, для которых личная цена верности своему призванию оказалась бы настолько же беспрецедентно высокой, как для самого Салмана Рушди. Рушди, однако, скромно перевел фокус внимания на трагическую историю мировой литературы, напомнив, что художники слова регулярно становились объектами жестоких репрессий со стороны государственной власти:

* Великий испанский поэт и драматург Федерико Гарсиа Лорка был зверски и без суда расстрелян фашистскими приспешниками генерала Франко в самом начале Гражданской войны в Испании.
* Шедевр Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» в течение десятилетий не мог пробиться к советскому читателю в своей полной, неискаженной цензурой версии.
* Жизнь выдающегося поэта Осипа Мандельштама была безжалостно уничтожена сталинской репрессивной машиной всего лишь за одно короткое стихотворение, высмеивавшее кремлевского горца и его усы.
* Античный поэт Овидий из-за неясной личной неприязни императора Октавиана Августа был пожизненно сослан в глухую провинцию на берегах Черного моря и, несмотря на бесчисленные слезные письма с мольбами о пощаде, так и умер в изгнании, не увидев Рима.

Подводя финальную черту под дискуссией, Салман Рушди озвучил воодушевляющий исторический вывод, который зал встретил бурной овацией: несмотря на то, что тираны и правители обладают колоссальной силой в моменте, в долгосрочной исторической перспективе они неизбежно проигрывают искусству. Поэзия Овидия продолжает оставаться живой, ее читают и изучают по всему миру и две тысячи лет спустя, в то время как могущественная Римская империя давным-давно прекратила свое существование.