«У вас нет стабильного единого «Я» — вы всего лишь изменчивая сумма своего опыта, упакованная в предсказания биологического компьютера». Известный нейробиолог Лиза Фельдман Барретт развенчивает миф о триедином мозге и доказывает, что наше сознание развилось из необходимости управлять физическим бюджетом тела, а не ради высшей эволюционной цели. От Кембрийского взрыва и древних хищников до сетевых фильтров как проявления истинной романтики — это новый, глубоко прагматичный взгляд на то, как мы думаем, чувствуем и любим.
💘 История, начавшаяся в сети: от ASCII-кода до глубокой связи 2:22
История знакомства нейробиолога Лизы Фельдман Барретт с её мужем Дэном — это путешествие во времени, возвращающее нас в 1992 год, когда интернет еще не был визуальным, а общение происходило преимущественно через текстовые строки в ASCII-формате. В то время Лиза работала доцентом в Университете штата Пенсильвания. Жизнь в академической среде, окруженной горами, вдали от крупных городов, ограничивала круг общения, а плотный график (до 16 часов в лаборатории) не оставлял времени на классические знакомства.
Первые попытки найти спутника жизни были далеки от успеха. Лиза пробовала всё: от организации «суши-вечеринки» для всех холостяков в радиусе 20 миль до поиска через газетные объявления. В конечном итоге она обратилась к сети «Net News» — своего рода анонимной доске объявлений того времени. Этот опыт был полон курьезов: один «ухажер» оказался выдумщиком, преувеличивающим свой статус, другой искал «доминантную женщину» в контексте, который Лиза, будучи психологом, изначально восприняла как профессиональный, а не сексуальный.
Решающий момент наступил, когда Лиза опубликовала собственное лаконичное объявление, подчеркнув, что она — амбициозный ученый, ищущий серьезных отношений. Получив около 80 откликов за сутки, она выбрала несколько кандидатов, но именно письмо от Дэна — программиста и музыканта — выделилось на общем фоне.
Их общение развивалось стремительно: за два дня они обменялись сотней электронных писем. Поразительный эпизод произошел, когда Лиза позвонила Дэну, чтобы назначить разговор, и трубку взяла другая женщина, настойчиво уверяя, что она «просто друг». Этот момент, по признанию Лизы, лишь добавил ситуации обаяния. Вскоре они проговорили восемь часов подряд, а затем еще шесть, после чего Дэн принял спонтанное решение прилететь к ней из Массачусетса. Несмотря на комичный инцидент с неудачной фотографией, которую Лиза отправила почтой, их первая встреча в аэропорту стала началом крепкого союза, основанного на глубокой интеллектуальной и эмоциональной совместимости.
🧠 Любовь как глубокое понимание и принятие 20:18
Обсуждая природу любви, Лиза Фельдман Барретт скептически относится к идее «любви с первого взгляда» в её романтизированном, почти магическом понимании. С точки зрения нейронауки, мозг является прогностическим органом, который постоянно использует прошлый опыт для «заполнения пробелов» в информации о другом человеке. Когда мы видим кого-то впервые, мозг проецирует ожидания, создавая иллюзию мгновенной связи.
Однако настоящая, зрелая любовь — это процесс, который развивается далеко за пределами первого впечатления. Лиза подчеркивает, что истинная близость строится на глубоком понимании другого человека, включая его уязвимости, страхи и недостатки.
- Принятие вместо идеализации: Любовь — это способность видеть другого человека без «розовых очков». Это не просто положительные иллюзии, которые, как показывает наука, свойственны влюбленным, а осознанное принятие партнером ваших несовершенств.
- Смелость быть собой: Чтобы отношения стали глубокими, человек должен обладать честностью по отношению к своим собственным «изъянам».
- Процесс узнавания: Для Лизы и Дэна поворотным моментом стало осознание того, что они не просто разделяют общие стремления, но и готовы открыто обсуждать то, чего они в себе боятся.
Любовь, по мнению Лизы, — это не предопределенность судьбы, а выбор двух людей, которые «застревают» друг в друге, обнаруживая совместимость своих внутренних миров. Это требует усилий, времени и готовности быть уязвимым, что в конечном итоге приводит к ощущению, что без этого человека жизнь теряет свою целостность.
🧠 Уроки нейронауки и искусство коммуникации 28:57
Лиза Фельдман Барретт (Lisa Feldman Barrett) признаётся, что глубокое научное понимание того, как работает человеческий мозг, ничуть не разрушает для неё магию жизни и человеческих отношений. Напротив, она считает, что знание механизмов — будь то развитие мозга у младенцев или нейробиологические аспекты зрительного контакта — «расширяет момент», позволяя видеть в привычных вещах нечто невероятно глубокое и удивительное.
Процесс самопознания для неё был во многом сформирован профессиональной подготовкой в качестве терапевта. Пять лет обучения под пристальным наблюдением супервизора, который анализировал каждое её слово и реакцию, стали мощным инструментом для понимания собственных мыслей и чувств. Лекс Фридман (Lex Fridman) отмечает, что сам разделяет мышление на два «режима»: инженерный, который стремится понять устройство системы из первых принципов, и романтический, где доминируют эмоции. Однако он признаёт, что Барретт удаётся органично соединять эти подходы, оставаясь при этом глубоко человечной.
🔌 Романтика в деталях: тест на взаимопонимание 34:52
Рассуждая о том, что делает отношения крепкими, Барретт приводит неожиданный пример. Для неё высшим проявлением романтики стали не цветы или шоколад, а подарок мужа на День святого Валентина — качественный сетевой фильтр (шестирозеточный удлинитель). Этот жест оказался глубоко личным, потому что муж, прекрасно зная её характер, избавил её от ежедневного раздражения, связанного с неудобством розеток и запутанными проводами.
Подобная забота проявляется и в мелочах: например, муж Барретт каждое утро очищает её машину от снега, зная, что она ценит каждую минуту своего утреннего времени. Эти примеры подчеркивают главную мысль нейробиолога: любовь — это не всегда идеализированные стереотипы из западной культуры, а глубокое понимание особенностей партнёра и готовность облегчить его повседневную жизнь. Ранее в разговоре они касались истории знакомства с мужем.
✍️ Искусство письма и «большая наука» в малом формате 38:38
Работа над книгами стала для Барретт серьёзным интеллектуальным вызовом. Главный урок, который она извлекла: написание книги всегда занимает в три раза больше времени, чем планировалось изначально. Самой сложной задачей, по её признанию, стало умение отсекать лишнее — навык, который кардинально отличается от написания академических статей, где полнота деталей критически важна для доказательности.
- Первая книга, «Как рождаются эмоции» (How Emotions Are Made), потребовала колоссальных усилий по сокращению текста: финальный черновик пришлось урезать почти на треть, чтобы достичь желаемой лаконичности.
- Вдохновляясь «знакомыми эссе» (familiar essays) Энн Фейдиман, Барретт решила попробовать формат коротких, ёмких очерков, где сложные нейробиологические концепции переплетаются с философскими вопросами о человеческой природе.
- Её новая работа задумывалась как «пляжное чтение» — доступная книга, которую можно легко прочесть в перерыве, наслаждаясь «большой наукой» в компактной форме.
В процессе работы огромную поддержку оказывал муж, который, будучи инженером, помогал структурировать мысли и выступал «голосом аудитории», задавая вопрос: «Для кого эта книга — для узкого круга ученых или для обычных людей?». Их совместная работа доходила до создания шутливых «сигнальных карточек» со словами «письмо» и «наука», которые помогали прекращать бурные споры, когда дискуссия заходила в тупик.
🧠 Иллюзия «триединого мозга» и эволюция через призму охоты 50:17
Миф о рептильном мозге и пироге с глазурью 50:17
В массовой культуре прочно укоренилось представление о том, что человеческий мозг развивался иерархически — от простых структур к сложным. Эта концепция, известная как филогенетическая шкала (phylogenetic scale), долгое время подпитывала эволюционное мышление и даже прослеживалась в трудах Чарльза Дарвина. Настоящим триумфом этой теории на Западе стала идея «триединого мозга», которая идеально созвучна нашей склонности возводить рациональность в абсолют. Согласно этому мифу, наш мозг устроен подобно осадочной породе: в самом низу находится слой инстинктов, так называемый «рептильный мозг», над ним располагается лимбическая система, отвечающая за эмоции, а на самой вершине восседает неокортекс, или новая кора, где обитает разум.
Лиза Фельдман Барретт (Lisa Feldman Barrett) указывает на популярную, но в корне неверную метафору: кору головного мозга часто представляют как глазурь на уже выпеченном торте. В этой схеме сам торт олицетворяет нашего «внутреннего зверя» — бурлящие, первобытные инстинкты и эмоции, которые неокортекс должен непрерывно сдерживать и контролировать. «Это чистой воды вымысел, миф», — конотирует нейробиолог. Корни этого заблуждения уходят к древнегреческим притчам о морали, а не к научным фактам.
Современная эволюционная биология полностью опровергает послойное наслоение мозга в процессе эволюции. Вместо этого наука предлагает концепцию адаптации к экологической нише. Различные живые существа развивались не ради достижения абстрактного идеала разумности, а ради выживания в конкретных условиях окружающей среды. Биология некоторых современных видов не менялась на протяжении 400 миллионов лет просто потому, что не менялась их ниша. Ученые подтверждают это, изучая глубокие генетические и молекулярные структуры клеток не у взрослых особей, а на стадии эмбрионального развития.
Кембрийский взрыв: как хищничество создало голову и разум 53:34
Настоящим катализатором усложнения нервной системы стало эволюционное давление, порожденное охотой. В Кембрийский период на арене жизни произошло поворотное событие — животные начали намеренно поедать друг друга. До этого момента у существ не было ни полноценного мозга, ни развитых органов чувств.
В качестве примера Лиза Фельдман Барретт приводит ланцетника (amphioxys) — маленькое полупрозрачное существо, детально описанное в ее книге «Семь с половиной уроков о мозге». У ланцетника нет глаз, ушей или носа, а его внутренние органы заменяет примитивная пищеварительная трубка. Это существо не способно на сложные маневры: оно хаотично перемещается, зарывается в песок и просто фильтрует проплывающую мимо пищу. Ланцетник практически не осознает свою нишу и представляет собой, по меткому выражению исследовательницы, «желудок на палочке».
Появление хищничества мгновенно изменило правила игры. Животным стало жизненно необходимо дистанционно сканировать пространство, чтобы ответить на ключевой вопрос: «Поест ли меня этот надвигающийся объект, или мне самому стоит его съесть?». Для этого развились дистантные органы чувств. В водной среде критически важными стали зрение, обоняние, зачатки слуха и осязание. На суше ключевую роль перехватили зрение и высокая концентрация запахов.
Вслед за органами чувств у животных сформировалась голова. Лекс Фридман (Lex Fridman) и его гостья подчеркивают, что появление головы привело к важнейшей адаптации после разделения позвоночных и беспозвоночных — развитию челюсти, эффективного инструмента нападения и защиты. Именно необходимость обрабатывать гигантские потоки информации от новых органов чувств привела к формированию полноценного головного мозга.
По мере того как экологические ниши расширялись и становились структурно сложнее, усложнялось и поведение животных. Лиза Фельдман Барретт отмечает, что, по мнению ряда ученых, даже «модель психического» (theory of mind) — способность делать выводы о внутреннем состоянии и намерениях других существ — развилась именно под давлением предации, ведь умение предугадать шаги жертвы или врага делает тебя непревзойденным хищником.
Ранее и позже в разговоре собеседники также кратко затронули темы человеческой жестокости на примере исторических диктаторов, эволюционного значения любви, нашей социальной племенной природы и множественности человеческого «я», однако эти аспекты подробно рассматриваются в других главах статьи.
🛡️ Коллективное выживание: от социальных норм до биологической устойчивости 1:15:44
Культурное разнообразие как эволюционная стратегия 1:15:44
Обсуждая социальную природу человека, Лиза Фельдман Барретт подчеркивает, что разные способы организации общества — это не вопрос «правильного» или «неправильного» выбора, а различные эволюционные решения для выживания в группах . С точки зрения науки, ни одна культура не является принципиально «лучше» другой; они представляют собой вариации, которые работают с разной эффективностью в конкретных экологических условиях .
Для биологического вида вариативность — это ключевой адаптивный механизм. Лиза Фельдман Барретт отмечает, что наличие множества культур с разными нормами гарантирует, что при резком изменении среды хотя бы часть человечества сможет выжить . В качестве примера она приводит пандемию COVID-19: если бы вирус был гораздо более разрушительным (например, с летальностью 20%), именно генетическое и культурное разнообразие стало бы залогом сохранения вида .
Эта социальная гибкость напрямую связана с племенной природой человека. Ранее в разговоре Лекс Фридман и Лиза Фельдман Барретт касались темы морали, и здесь нейробиолог вновь указывает на то, что человеческая социальность позволяет нам объединяться ради великих целей. Однако то, как именно мы помогаем «своим» и относимся к «чужим», сильно зависит от культурных настроек, которые Лиза Фельдман Барретт называет «плотными» (tight) или «свободными» (loose) . Исследования её коллеги Мишель Гельфанд показывают, что в условиях пандемии «плотные» культуры со строгими правилами и дисциплиной демонстрируют более высокие показатели выживаемости, чем индивидуалистические общества, где личные свободы ценятся выше коллективной безопасности .
Восприимчивость к болезням: роль среды и культуры 1:18:24
Одним из самых контринтуитивных выводов нейробиологии является тот факт, что наличие патогена в организме не означает автоматического заболевания. Лиза Фельдман Барретт ссылается на контролируемые исследования коронавирусов (проведенные задолго до пандемии COVID-19), где испытуемым вводили вирус непосредственно в носоглотку . Результаты поражают: только от 20% до 40% людей в итоге заболевали респираторными заболеваниями .
Это доказывает, что вирус является необходимым, но не достаточным условием болезни . Итоговое состояние человека зависит от множества факторов:
- Текущее состояние иммунной системы и способность вырабатывать антитела .
- Индивидуальная метаболическая устойчивость.
- Культурные практики и нормы, которые могут либо ускорять, либо замедлять распространение патогена .
Таким образом, биология человека неразрывно связана с социальной средой. Даже если мы считаем болезнь чисто физиологическим процессом, на деле она оказывается результатом сложного взаимодействия между «микроскопическим захватчиком» и тем, как организована жизнь конкретного индивида и его сообщества.
Отсутствие вектора: почему у эволюции нет «плана» 1:22:46
Лекс Фридман задает вопрос о возможном векторе развития: движется ли эволюция к какой-то конечной цели, например, к высшему разуму или сложности, подобно тому как фотоны, бомбардирующие Землю, в итоге приводят к появлению ракет Илона Маска? . Ответ Лизы Фельдман Барретт категоричен: у эволюции нет направления и нет «прогресса» .
Есть вариация, и есть селективное давление. Мы ограничены физической реальностью планеты, нашими генами и строением тел, но внутри этих рамок нет предопределенного пути . Она подчеркивает, что человек не является «вершиной» эволюции. Хотя наш мозг сложен, мозг птиц или осьминогов также невероятно сложен и эффективен для их экологических ниш .
Это понимание фундаментально меняет взгляд на природу человеческой жестокости, о которой упоминалось ранее. Если у эволюции нет морального вектора, то и «зло» не является врожденным семенем или дефектом . Жестокость — это не биологическая константа, а результат взаимодействия факторов среды, которые формируют развитие человека. Лиза Фельдман Барретт поясняет, что всё, что мы считаем «уникально человеческим» — от языка до сложной кооперации — в зачаточном виде встречается и у других животных (пчел, ворон, муравьев) . Наша особенность лишь в том, что в человеческом мозге все эти черты сплетены в единый, крайне мощный механизм .
В конечном итоге, осознание того, что мы — лишь одна из множества успешных адаптаций, дает нам возможность не просто следовать инстинктам, а сознательно курировать мир для будущих поколений . Как отмечает Лиза Фельдман Барретт, понимая, что наши слова и действия напрямую влияют на биологию окружающих — их сердцебиение, дыхание и метаболизм — мы можем по-новому взглянуть на ответственность за то, какими людьми мы выбираем быть .
🧠 Уникальность человеческого мозга и биология сознания 1:40:46
Вопрос о том, что именно делает наш мозг особенным, не сводится к наличию каких-то специфических «деталей» или «структур», которых нет у других видов. Скорее, уникальность человеческого мозга заключается в его способности интегрировать и объединять множество функций, уже присущих животному миру, в единую динамическую систему. В рамках этого подхода мозг предстает не как набор фиксированных центров, а как орган, главная задача которого — эффективное управление «бюджетом тела» (body budgeting).
Влияние языка на физиологию 1:37:55
Язык — это не просто инструмент для обмена информацией, это мощный биологический механизм воздействия. Слова способны напрямую изменять физиологическое состояние человека: они могут влиять на частоту сердцебиения, метаболизм и даже гормональный фон. Это происходит благодаря социальной природе нашего мозга, который воспринимает качественное общение как значимый вклад в «бюджет тела». Когда мы находимся в контакте с другими людьми, их присутствие или даже их слова могут буквально регулировать нашу нервную систему, обеспечивая поддержку, которую Лиза Фельдман Барретт (Lisa Feldman Barrett) называет фундаментальной для биологического выживания.
Отношения с искусственными объектами 1:40:46
Размышляя о потенциале привязанности к неодушевленным предметам или AI-системам, Лиза Фельдман Барретт (Lisa Feldman Barrett) предлагает рассмотреть это через призму механизмов прогнозирования и симуляции. Мозг постоянно создает модели реальности, и если человеку необходимо выстроить отношения, например, с волейбольным мячом (как в примере с фильмом «Изгой»), он может успешно спроецировать на этот объект функции привязанности. Хотя глубокая социальная связь с неодушевленным предметом не даст полноценных «бюджетных» преимуществ для здоровья, которые дает общение с человеком, она может стать источником глубокого психологического комфорта, особенно в условиях дефицита контактов, где скудость ресурсов становится катализатором для значимых связей.
Критика концепции единого «Я» 1:44:35
Идея о существовании фиксированного, неизменного «Я» (self) — это, по мнению гостьи, во многом западный миф. Человеческая личность — это не сущность, а динамическая система. Мы обладаем множеством «самостей», которые проявляются в зависимости от контекста: разные ситуации «вытягивают» на передний план различные грани нашей личности, оставляя другие в тени.
- Нет единого «Я», которое можно «найти» или «быть» — есть вариативность, вызванная средой.
- Призыв «быть собой» часто становится опасным оправданием для нежелания работать над своим поведением.
- Выбор окружения и ситуаций позволяет человеку культивировать свои «лучшие грани».
Лекс Фридман (Lex Fridman) отметил, что сам часто ощущает это различие, замечая, как его внутреннее состояние — от веселости до ворчливости — радикально меняет его восприятие мира и способы коммуникации.
Нейронаука сознания: от данных к ощущениям 1:54:35
Объяснение сознания — самая сложная проблема для современной нейронауки. Суть вопроса: как мозг, обрабатывающий колоссальные массивы высокоразмерных сенсорных данных от организма, трансформирует их в простые, низкоразмерные ощущения (аффект, настроение, чувство комфорта или усталости)? Лиза Фельдман Барретт (Lisa Feldman Barrett) подчеркивает, что сознание — это своего рода «статус-отчет» мозга о состоянии тела, который мы получаем в виде упрощенных ментальных состояний. Хотя текущие методы науки и существующие «онтологические обязательства» исследователей пока ограничивают нас в получении ответов, она сохраняет оптимизм, полагая, что понимание сознания возможно, если мы научимся задавать правильные вопросы и отойдем от привычных догм.
📚 Искусство научпопа и анатомия идеальной любовной истории 2:05:53
Литературные ориентиры: от истории психологии до канонов научпопа 2:05:53
В заключительной части беседы Лиза Фельдман Барретт делится своими литературными рекомендациями, которые помогают глубже взглянуть на устройство человеческой психики и биологии. Особое место в её списке занимает монументальный труд историка психологии Курта Данзингера (Kurt Danzinger). Барретт признается, что вводная глава его книги буквально перевернула её мышление. Данзингер убедительно доказывает, что базовые ментальные категории, которые мы привыкли считать универсальными — например, жесткое разделение человеческого опыта на «мысли» и «чувства», — на самом деле являются культурными конструктами, существующими далеко не во всех человеческих сообществах.
Этот глубокий аналитический подход прослеживается и в её собственной работе. Рассказывая о подготовке к написанию бестселлера «Как рождаются эмоции» (How Emotions Are Made), Барретт раскрывает примечательный факт: прежде чем взяться за перо, она прочитала от 50 до 60 научно-популярных книг других авторов, чтобы досконально изучить архитектуру и законы этого жанра. Ценные практические уроки она почерпнула из знаменитых мемуаров Стривена Кинга «Как писать книги» (On Writing). Король ужасов научил её важнейшему принципу популяризации: любой текст должен создаваться с мыслью об одном конкретном человеку. Для Лизы таким ментальным ориентиром и главным критиком стала её собственная дочь.
В ходе диалога Барретт и Фридман сходятся во мнении, что значительная часть современного научпопа и лекций формата TED грешит излишней поверхностностью. Лиза признает свою предвзятость, отмечая, что её раздражают книги, уходящие в излишнюю «цветистость» слога и при этом не проявляющие должного уважения к интеллекту читателя. В качестве альтернативы она приводит пример сотрудничества со своим коллегой Ран Янгом (Ran Yang) и Джозефом Фридманом (Joseph Friedman), вместе с которыми они создали уникальную кинематографическую лекцию по мотивам её исследований. Цель Янга — создавать эстетически безупречный образовательный контент, не скатываясь в примитивное «разжевывание» сложных научных концепций. По мнению Барретт, в современном обществе назрела острая необходимость преодолеть искусственный разрыв между индустрией развлечений и академическим образованием.
Идеальным образцом качественной научной литературы Лиза называет книгу «Клюв вьюрка» (The Beak of the Finch), завоевавшую Пулитцеровскую премию. Сюжет книги мастерски объединяет две временные эпохи: исторические изыскания Чарльза Дарвина на Галапагосах и деятельность современной исследовательской группы из Принстонского университета, которая изучает эволюционные процессы тех самых дарвиновских вьюрков прямо сейчас. Книга предлагает читателю первоклассную эволюционную биологию, облеченную в форму захватывающего повествования, которое при этом строго ограничено рамками реальных научных доказательств. В качестве еще одного достойного примера Барретт упоминает работу «Эволюция красоты» (The Evolution of Beauty).
Сила трансформации: что делает историю любви по-настоящему великой 2:10:43
Переходя от строгого научного знания к художественной литературе, Лиза Фельдман Барретт признается, что является большой поклонницей историй о любви. Данное признание изящно закольцовывает масштабное интервью, возвращая слушателей к началу беседы, где подробно обсуждались история знакомства Лизы с мужем и концепция любви как непрерывного биологического и психологического процесса (ранее в разговоре они детально касались этих тем).
Размышляя о том, что именно превращает обычную мелодраму в выдающееся литературное произведение, Барретт отмечает, что здесь нет единой формулы, но ключевым элементом всегда остается совместный путь трансформации героев и их окружения. В качестве примеров Лиза приводит два своих любимых романа, которые строятся на принципах преодоления внутренних и внешних барьеров.
-
«Последняя кампания майора Петтигрю» (Major Pettigrew's Last Stand) Хелен Саймонсон. Это глубокая и деликатная история любви между людьми, от которых общество меньше всего ожидало подобных чувств. Барретт подчеркивает, что самое прекрасное в этой книге — наблюдать за тем, как под влиянием неожиданного, но искреннего союза главных героев меняются все окружающие их персонажи, шаг за шагом преодолевая свои закостенылые предрассудки.
-
«Повседневная жизнь Эй-Джея Фикри» (The Storied Life of A.J. Fikry). Этот роман описывает трогательную любовь между маленькой девочкой, брошенной в полупустом книжном магазине, и её новоиспеченным приемным отцом — нелюдимым, ворчливым и переживающим кризис мужчиной. Спонтанное решение взять на себя заботу о младенце полностью перерождает героя. Пронзительность этой истории заключается в том, что когда этот угрюмый человек открывает свое сердце ребенку, вся местная община зеркально меняет свое отношение и буквально влюбляется в него самого, полностью преображая жизнь вокруг.
В финале встречи Лекс Фридман задает классический «русский вопрос» о природе великих нарративов: должен ли финал приносить катарсис через разбитое сердце или же даровать счастливый конец. Ответ Лизы однозначен — она выбирает надежду. Барретт признается, что искренне не любит трагедии и тяжело переносит драматический финал в таких произведениях, как «Доктор Живаго» или «Английский пациент». Для неё важно, чтобы история завершалась счастливым концом или хотя бы давала читателю отчетливый лучик надежды. Подводя черту под двухчасовым разговором, Фридман благодарит исследовательницу за вдохновляющую беседу, завершая подкаст традиционным напутствием и цитатой Сунь-цзы из «Искусства войны» о бесконечном многообразии комбинаций простых первооснов мира.
