# Инструмент мысли или эволюционный гаджет: большая дискуссия о языке Источник: https://www.youtube.com/watch?v=6LXHtDUXkS0 Канал: World Science Festival Опубликовано: 30.09.2021 --- Какую роль играет язык в человеческой эволюции и познании — является ли он фундаментальным инструментом мышления или всего лишь средством коммуникации? В рамках Всемирного фестиваля науки (World Science Festival) ведущие мыслители современности обсудили происхождение языка, природу метафор и то, как знаковые системы определяют границы нашего мира. В дискуссии приняли участие лингвист Ноам Хомский, когнитивисты Эвелина Федоренко и Даниэль Дор, а также психолог Стивен Пинкер. ## 🧠 Ноам Хомский: язык как «слышимое мышление» [[JUMP:04:47]] Шесть десятилетий назад Ноам Хомский совершил революцию в лингвистике, заявив о наличии генетической основы для усвоения языка и существовании единой для всех людей глубинной структуры. В рамках этой дискуссии Хомский отстаивает классический тезис о том, что язык — это прежде всего инструмент мышления, а функция общения является вторичной и периферийной. Разбирая исторический скептицизм Альфреда Рассела Уоллеса, который не верил в возможность эволюционного объяснения человеческого интеллекта и языка и апеллировал к «высшим силам», Хомский отмечает две вещи, которые Уоллес упустил из виду: генетику и теорию вычислений Курта Гёделя и Алана Тьюринга. Последняя математически доказала, как конечное устройство может обладать бесконечным охватом. По мнению Хомского, простая перестройка мозга или крошечная мутация в прошлом привела к возникновению способности генерировать бесконечный поток мыслей. В качестве главного доказательства Хомский приводит данные геномного анализа, согласно которым человеческие группы начали разделяться как минимум 150 000 лет назад. Поскольку все эти группы обладают абсолютно одинаковой языковой способностью, она должна была сформироваться до их разделения. Хомский убежден, что появление Homo sapiens 200–300 тысяч лет назад и взрывной рост символической активности в археологических слоях указывают на уникальное, однократное случайное событие. Подобная уникальность заставляет Хомского занимать позицию жесткого космического пессимизма в вопросе поиска внеземного разума. Вспоминания знаменитый спор биолога Эрнста Майра с астрофизиком Карлом Саганом, Хомский соглашается с Майром: человеческий интеллект — это результат цепочки невероятных случайностей (включая падение астероида, уничтожившего динозавров). Из-за статистической маловероятности возникновения сложных цепочек РНК человечество, по мнению Хомского, может быть абсолютно одиноко в доступной нам Вселенной. В пользу того, что язык создавался природой для вычислений, а не для коммуникации, Хомский приводит аргумент из области вычислительной эффективности. По его словам, когда возникает конфликт между удобством общения и простотой вычислений, всегда побеждает последняя. Например, фраза *«Flying planes can be dangerous»* структурирована просто, но амбивалентна для слушателя (опасен сам полет или опасны летящие самолеты). Природе не важно, насколько эффективен язык для передачи информации, она выбирает кратчайший алгоритмический путь. При этом «внутренний голос» в нашей голове Хомский называет «внешним голосом» с отключенным речевым аппаратом; истинные процессы мышления происходят на глубоком, недоступном для сознания уровне. Рассматривая границы познания, Хомский критикует гипотезу Сепира — Уорфа о влиянии конкретного языка на восприятие мира, напоминая, что 70 лет эмпирических исследований выявили глубокое единообразие человеческого мышления. Он разделяет повседневную креативность (способность любого человека генерировать новые фразы на автобусной остановке) и высшую творческую форму (научные озарения), признавая, что современная наука не понимает механизмов ни той, ни другой. В вопросах искусственного интеллекта Хомский солидарен с Тьюрингом: вопрос «могут ли машины мыслить» лишен научного смысла, как и вопрос «умеют ли подводные лодки плавать». Ссылаясь на нейробиолога Рэнди Галлистела, он подчеркивает, что нейросети в принципе не имеют базовых элементов для вычислений уровня Тьюринг-машины, а сами вычисления могут происходить внутри клеток, например, в клетках Пуркинье в мозжечке. Будущее человечества Хомский видит в мрачных тонах, указывая на неспособность справиться с климатическим кризисом и пандемией COVID-19 из-за корпоративной жадности развитых стран, блокирующих вакцинацию в Африке. По его словам, действия мировых лидеров напоминают коллективное самоубийство, что заставляет сомневаться в том, что человека можно назвать разумным существом. --- ## 🌐 Интернет-метафора и инструкция для воображения [[JUMP:34:19]] Даниэль Дор предлагает радикальную альтернативу взглядам Хомского, определяя язык как технологию социальной коммуникации, чистую и простую. Главное отличие языка от других коммуникативных систем (сигналов животных, музыки, объятий) состоит в том, что он не предъявляет органов чувств готовый материал для восприятия. По словам Дора, язык — это инструмент инструктирования воображения. Когда один человек рассказывает другому о событии, слушатель не видит и не слышит его напрямую. Вместо этого он берет слова и грамматические маркеры, извлекает из долгосрочной памяти кластеры собственного опыта и пересобирает их в соответствии со структурой предложения, создавая ментальную проекцию. Это позволило людям общаться о вещах, которые невозможно показать здесь и сейчас: о прошлом, о будущем, о вымышленных концептах и внутренней динамике психики. Дор призывает отказаться от компьютерной метафоры, где язык представляется встроенным программным обеспечением индивидуального мозга. Вместо этого он предлагает интернет-метафору: язык находится в сети, он является свойством сообщества (как Facebook или TikTok), а отдельные люди — лишь его конечные пользователи. Структурные свойства языка отражают многовековую историю социальных переговоров и компромисс между противоположными интересами: * Спикер (говорящий) эгоистично стремится минимизировать усилия, выдав пару слов и заставив слушателя делать всю ментальную работу. * Слушатель, наоборот, требует максимальной точности и детализации, чтобы не тратить энергию на угадывание контекста. Эволюционную историю языка Дор разделяет на три масштабных этапа: 1. Около полумиллиарда лет назад (в период Кембрийского взрыва) мозг развивался исключительно для «частного опыта» (private experiencing) как командный центр индивидуального поведения особи. 2. Около 2 млн лет назад у Homo erectus или Homo habilis сообщества преодолели этот барьер и перешли к «коллективному опыту» с помощью миметических инструментов: указательных жестов, зрительного контакта и демонстраций руками. 3. Затем человечество совершило второй прорыв — от непосредственного опыта к коллективному воображению. Это запустило спираль коэволюции сообществ, языковых систем и ментального аппарата, создав «готовый к языку мозг» за счет отбора особей, способных играть в эту социальную игру, без какой-либо врожденной универсальной грамматики в генах. --- ## 🔬 Что говорит мозг: эмпирический взгляд когнитивистов [[JUMP:39:12]] Эвелина Федоренко подкрепляет позицию Дора данными прямых нейробиологических экспериментов. На протяжении десяти лет её лаборатория в MIT исследует речевые зоны коры. По её словам, лингвистическая система мозга остается абсолютно «тихой» (не демонстрирует активации на фРМГ), когда человек решает логические задачи, занимается математикой или использует здравый смысл для оценки свойств предметов. Самым убедительным доказательством разделения языка и мышления Федоренко называет синдром глобальной афазии, возникающий после тяжелых инсультов в артериях, питающих речевые зоны коры. Пациенты с этим синдромом полностью теряют способность понимать и генерировать речь, однако они успешно играют в шахматы, решают головоломки Судоку и ведут сложнейшую внутреннюю когнитивную деятельность. Это доказывает, что сформированному человеческому разуму язык для мышления не требуется. Анатомически речевые зоны в ассоциативной коре расположены в непосредственной близости от зон, отвечающих за социальное познание (распознавание лиц, жестов, мотивов других людей). Федоренко предполагает, что в ходе эволюции у людей расширялись области, настроенные на социальное взаимодействие, которые затем фракционировались, выделив отдельный пласт под символические репрезентации и маппинг (картирование) звуков на смыслы. Федоренко и Дор сходятся во мнении, что Хомский и его последователи переоценивают сходство языков, поскольку строили свои теории преимущественно на материале английского. На самом деле между 6000 языками планеты существуют колоссальные различия на уровнях синтаксиса, морфологии и фонетики, включая жестовые языки и протактильные системы глухослепых. Дор подчеркивает, что ни один язык в мире не покрывает более 20–30% населения Земли, а природа человека кроется именно в вариативности — в поиске 6000 разных инженерных решений для одной задачи инструктирования воображения. В связи с этим Дор называет грядущую потерю 90% языков к концу XXI века катастрофическим исчезновением уникальных интеллектуальных традиций. Заглядывая в будущее, Федоренко выражает энтузиазм по поводу больших языковых моделей (LLM) в ИИ. Их часто критикуют за неспособность мыслить, однако Федоренко отмечает, что нейросети обучались предсказывать следующее слово — то есть выполнять чисто лингвистическую задачу. Комбинация языковых моделей с отдельными моделями мышления позволит воссоздать архитектуру человеческого мозга, что даст мощный толчок медицине и образованию. --- ## 🏹 Стивен Пинкер: когнитивная ниша и цифровая природа слов [[JUMP:1:12:24]] Стивен Пинкер признает, что из-за отсутствия палеонтологических следов (слова не фоссилизируются) точное происхождение первого слова останется загадкой. Однако, по его мнению, эволюционная функция органа всегда более очевидна, чем его исторический предшественник: нам не нужно знать, произошли ли легкие из плавательного пузыря, чтобы понимать, что они насыщают кровь кислородом. Точно так же очевидно, что язык развился для обмена идеями и социальной координации. Позицию Хомского о языке как внутреннем медиуме мысли Пинкер называет «радикальной, экстремальной и неправдоподобной». Он выдвигает два ключевых контраргумента: * **Наличие фонологии:** Если бы язык был сугубо внутренним когнитивным процессом, то существование сложного аппарата перевода символов в моторные команды речи или жестов (и обратного парсинга акустических волн) было бы необъяснимой аномалией. * **Конвенциональность:** Зачем двум особям использовать строго одинаковые синтаксические правила (например, порядок «подлежащее-сказуемое-дополнение») и общие звуковые знаки, если бы эти символы предназначались только для манипуляций внутри их собственных черепных коробок? Язык, по Пинкеру, стал ключевым фактором освоения человеком уникальной «когнитивной ниши» (концепция Джона Туби, Леды Космидес и Ирва ДеВора). Люди уникальны тем, что их выживание зависит от трех взаимосвязанных элементов: языка, масштабной кооперации между неродственными особями и культурно передаваемых технологических ноу-хау. Эти факторы образуют замкнутый круг. Язык позволяет снизить издержки при заключении социальных контрактов. Более того, передача ценного знания (например, рецепта экстракции растительного яда для стрел) не стоит дающему почти ничего — затрачивается лишь несколько секунд дыхания. По мнению Пинкера, эта способность к тиражированию информации с нулевыми затратами стала палеолитическим предком современной цифровой революции. Она же создала экономический стимул «быть на связи» с другими членами племени и аккумулировать инновации поколениями. При этом сам язык Пинкер характеризует как строго цифровую дискретную систему. Он идеально приспособлен для кодирования логических связей («кто сделал что, где и почему»), но пасует перед многомерными аналоговыми концептами. Попытка объяснить на словах, что такое «спираль», без использования физической жестикуляции руками, наглядно иллюстрирует этот предел цифровой знаковой системы. --- ## 🪵 Анатомия метафоры: от палок и камней до черных дыр [[JUMP:1:25:14]] Брайан Грин отмечает, что даже в фундаментальной физике ученые постоянно вынуждены использовать метафоры (резиновый лист для ткани пространства-времени, поднимающееся тесто для расширения Вселенной), причем сами исследователи мыслят именно этими образами. Пинкер подтверждает: человеческий язык буквально перенасыщен скрытыми метафорами. Исторический анализ показывает, что корни большинства абстрактных понятий восходят к конкретным физическим объектам. Например, слово *«course»* в Декларации независимости США (*«In the course of human affairs»*) изначально означало физическое русло реки или беговую дорожку. В этом кроется эволюционная загадка Уоллеса: как мозг, сформированный в плейстоцене для метания камней и перемещения бревен, сегодня способен открывать черные дыры и оперировать квантовой механикой? Ответ, по мнению Пинкера, лежит на стыке двух концепций. Первая — это рекурсивная комбинаторика грамматики Хомского, позволяющая создавать бесконечное число мыслей из конечного набора элементов. Вторая — теория Джорджа Лакоффа (*«Metaphors We Live By»*), показавшая, что наше мышление структурировано базовыми метафорическими схемами (например, спор как война: «он *атаковал* мой аргумент», «я *защищал* позицию»). Метафорическая абстракция позволяет переносить физические алгоритмы (сила, траектория, локация) в умозрительные сферы. Мы делаем это каждый раз, когда строим график, проецируя значение переменной на физическое пространство. Ссылаясь на философа Ричарда Бойда, Пинкер объясняет эффективность метафор в науке тем, что они являются глубинными структурными аналогиями. Вселенная содержит изоморфные абстрактные системы отношений, применимые на разных масштабах: так, устройство привязанного на веревке мяча (tetherball) математически описывает центростремительную систему, применимую и к Солнечной системе, и к боровской модели атома. Человеческий разум обладает пластичностью, позволяющей вовремя изолировать метафору и отбрасывать ненужные свойства (например, забывать, что вода горячая, когда мы используем модель тока жидкости для описания термодинамики). Нейробиологически это обеспечивается перекрытием нейронных паттернов, отвечающих за геометрию и динамику объектов. Когда метафора отрывается от контекста, она «погибает», превращаясь в слепо заученный знак, что порой порождает комичные смешения образов («сжигать мост с обоих концов») или курьезы вроде заявления раввина Баруха Корффа в защиту Никсона: *«Пресса буквально кастрировала президента»*. Замкнутый круг словарей, где слова определяются через другие слова, Пинкер предлагает разрывать за счет врожденного ментального алфавита — онтологии базовых понятий (*предмет, причина, место, путь*), детально описанной лингвистом Рэем Джекендоффом. Это доречевое «состояние мысли» ребенок сопоставляет с намерениями спикера, используя интуитивную модель психики (Theory of Mind). В завершение Пинкер, опираясь на работы Дедре Гентнер, формулирует критерий великой литературной метафоры: в отличие от научной аналогии, она должна идеально транслировать не только структуру отношений, но и эмоциональный аффект. Неудачная метафора (как в конкурсе газеты Washington Post: *«он упал на землю, как плотный пластиковый пакет, наполненный томатным супом»*) разрушает восприятие неуместным контекстом. Напротив, строка Набокова из «Бледного огня» (*«Я — тень свиристели, убитой ложным лазурным блеском оконного стекла»*) безупречно переносит хрупкость, красоту и трагизм гибели птицы на сокрушительное горе отца, потерявшего дочь. Дискуссия подытоживается знаменитой цитатой Гюстава Флобера из «Мадам Бовари», подчеркивающей вечную драму человеческого общения: > Человеческая речь подобна треснувшему котлу, на котором мы выстукиваем мотивы, пригодные лишь для того, чтобы заставить танцевать медведей, в то время как нам хочется тронуть звезды.