«Мы не просто делаем сигареты — мы производим два продукта: сомнение и сигареты», — признается историк науки Роберт Проктор, раскрывая механизмы того, как корпорации и идеологии конструируют невежество. От использования рабского труда нацистскими учеными до современных табачных стратегий, наука зачастую выступает не как нейтральный поиск истины, а как соучастник самых темных процессов в истории.
🔬 Наука на службе у нацистского режима 4:16
Вопреки распространенному представлению о науке как о незыблемом оплоте либерализма, просвещения и гуманизма, история Германии 1930-х годов демонстрирует совершенно иную картину. В этот период одна из самых развитых научных держав мира — Третий рейх, чьи ученые до прихода нацистов к власти получали значительную долю Нобелевских премий, — практически не оказала сопротивления режиму. Напротив, научное сообщество стало полноценным и активным участником нацистских кампаний по сегрегации и уничтожению людей.
Роберт Проктор подчеркивает, что нацистский режим вовсе не был антинаучным. Напротив, он активно опирался на науку, но лишь на ту её часть, которая соответствовала идеологическим установкам режима. Радикальному отрицанию подвергалось то, что нацисты маркировали как «еврейскую науку» или «коммунистическую науку». В рамках острого противостояния концепций «натуры» и «воспитания» нацисты сделали ставку на генетическую предопределенность (натуру), что позволило им оправдать расовую гигиену. (Ранее в беседе затрагивалась тема параллелей с расовой гигиеной в США и Германии). Ученые этого времени, многие из которых были узкими специалистами, часто оказывались в плену «таксономического импульса» — стремления классифицировать мир и приводить его к «надлежащему» виду, что при отсутствии этических ориентиров легко превращало их в исполнителей воли режима.
🚀 Вернер фон Браун и цена прогресса 15:38
Одной из самых ярких и противоречивых фигур, воплощающих союз науки и нацистской идеологии, стал инженер Вернер фон Браун. Будучи выдающимся специалистом в области ракетостроения, он начал свои разработки еще в 1920-х и начале 30-х годов, но к моменту работы на полигоне Пенемюнде его деятельность стала неразрывно связана с ужасами войны. Фон Браун был офицером СС, и при создании ракет V-2 (ФАУ-2), которые обрушивали террор на британские города, широко использовался принудительный рабский труд заключенных.
Проктор отмечает поразительный исторический парадокс: после поражения нацистской Германии прошлое фон Брауна было фактически предано забвению в западном мире. Его технологические достижения были интегрированы в американскую космическую программу, что в конечном итоге позволило США осуществить высадку на Луну. По словам Проктора, это классический пример того, как человечество склонно «забывать, как делалась колбаса», когда речь заходит о великих свершениях и грандиозных целях, которые способны ослепить даже выдающихся ученых, заставив их служить любой, даже самой бесчеловечной системе.
🎩 Харизма и «просвещение» Адольфа Гитлера 18:46
Важной частью анализа Роберта Проктора является демифологизация фигуры Адольфа Гитлера. Мы привыкли видеть в нем лишь «пугало» — обезумевшего фанатика, однако исторические свидетельства указывают на то, что он обладал огромным личным обаянием, страстью и способностью убеждать окружающих, включая детей и зарубежных лидеров. Проктор вспоминает случай с библиотекаршей из Гарварда, которая в детстве общалась с Гитлером и запомнила его как «обаятельного и веселого» человека.
Это свойство характера Гитлера было ключевым инструментом его власти. Проктор отмечает, что даже ведомство Йозефа Геббельса называлось «Министерством народного просвещения и пропаганды», что подчеркивало идеологическую установку на формирование «нового типа сознания». Харизма лидера позволяла ему быть невероятно убедительным в личных беседах, мастерски манипулируя чувствами людей, будь то рядовые граждане или высокопоставленные политики, такие как Чемберлен. Это «обаяние зла» является важнейшим уроком для современности: оно заставляет нас проявлять бдительность по отношению к харизматичным лидерам в нашей собственной жизни, чьи цели и ценности могут скрываться за фасадом доброжелательности и высокопарными лозунгами об «просвещении».
🧬 Тень расовой гигиены, цензура и кризис научного лидерства 25:21
Опасные прецеденты: американские корни нацистской расовой гигиены 25:21
Когда мы размышляем о расовой политике Третьего рейха, возникает ложное ощущение, что эти ужасы зародились исключительно внутри гитлеровской идеологии. Однако Роберт Проктор (Robert Proctor) напоминает: немецкие нацисты во многом вдохновлялись американским опытом расовой сегрегации. В поисках юридических прецедентов идеологи режима оглядывались на деятельность Ку-клукс-клана, законы о разделении черных и белых и даже на природоохранные организации вроде «Лиги спасения секвой» (Save the Redwoods League), транслировавшие идеи превосходства арийской расы. Расовая дискриминация в США была системной и институциональной: к примеру, чернокожим врачам официально запрещалось вступать в Американскую медицинскую ассоциацию вплоть до окончания Второй мировой войны.
Первые практические шаги нацистов в области расовой гигиены — массовая стерилизация психически больных людей и инвалидов — также не были уникальным немецким изобретением. В Соединенных Штатах подобные процедуры активно применялись еще со времен Первой мировой войны, а в отдельных штатах практиковалась хирургическая кастрация заключенных, призванная остановить распространение их «демонического семени» внутри популяции. Фактически между учеными по обе стороны океана существовал негласный «расовый интернационал», транслировавший эти опасные идеи задолго до того, как они превратились в государственную машину уничтожения.
Иллюзия очищения: почему «отмена» истории опаснее её признания 27:47
Современное академическое сообщество охвачено волной переименований зданий и удаления портретов ученых, чья деятельность в прошлом была связана с евгеникой. Роберт Проктор убежден, что к каждому такому случаю необходимо подходить индивидуально, но в целом гораздо продуктивнее дополнять историю критическим контекстом, чем пытаться стереть её. В качестве примера он приводит Карла Астеля (Karl Astel), одного из самых одиозных и высокопоставленных нацистских ректоров, чей портрет в полной форме СС был снят со стены в Венском университете. Историк полагает, что правильнее было бы оставить картину на месте, снабдив её детальной пояснительной табличкой, объясняющей преступления Астеля, вместо того чтобы притворяться, будто этой позорной страницы в истории вуза никогда не существовало.
Проблема цензуры исторических артефактов имеет множество скрытых ловушек:
- Удаление тоталитарных текстов вроде Mein Kampf с торговых платформ вроде Amazon превращает их в запретный плод; при этом сама книга написана настолько сумбурно и плохо, что её чтение сегодня способно скорее шокировать своей глупостью, нежели увлечь идеологически.
- Полный демонтаж памятников Гитлеру на общественных площадях после войны был абсолютно оправдан, поскольку статус публичного монумента принципиально отличается от архивного документа или университетского портрета.
- Изменение названия здания в Калтехе, ранее носившего имя выдающегося физика Роберта Милликена (в транскрипте — Макмиллан) из-за его расистских взглядов, лишает общество важного урока, превращая потенциальный повод для дискуссии в акт банального забвения.
Цифровой самиздат и дилемма модерации на интернет-платформах 33:02
Лекс Фридман (Lex Fridman) переносит дискуссию в современную плоскость, поднимая вопрос о цензуре на примере скандалов вокруг подкаста Джо Рогана на Spotify и выступлений доктора Роберта Мэлоуна, критикующего официальную позицию по вакцинации от COVID-19. Проктор отмечает, что крупнейшие технологические гиганты де-факто превратились в полноценных издателей. Соответственно, они несут прямую социальную ответственность за фильтрацию контента и не могут занимать позицию «пусть публикуется абсолютно всё».
Однако современные механизмы модерации вызывают серьезные опасения у историков науки. Давление, под которым ИТ-платформы выявляют и блокируют «дезинформацию», сегодня носит ангажированный, сугубо идеологический характер. Навешивание ярлыков происходит в угоду определенным политическим трендам, а не на основе объективного поиска истины. Тотальные запреты не способны вылечить корень проблемы — глубокое недоверие общества к государственным институтам и лидерам, а лишь подливают масла в огонь.
Интернет создал беспрецедентную ситуацию «плоского мира», где peer-reviewed исследования экспертов и хаотичные твиты пользователей уравнялись в правах, породив радикальную демократию и колоссальный информационный шум. С другой стороны, эта медийная анархия заставляет ученых учиться говорить убедительно. Прошли времена, когда исследователю было достаточно заявить: «У меня есть степень PhD, поэтому все обязаны меня слушать». Теперь научные идеи нужно защищать в открытом интеллектуальном бою, помня, что в той же нацистской Германии любого, кто выступал против использования медицины для совершения злодеяний, официальные структуры также объявляли «сумасшедшим».
Умысел на сухость: как наука лишилась своего языка 40:04
Проблема коммуникации ученых с обществом уходит корнями в глубокую историю. Проктор напоминает, что последним значимым научным трудом, написанным полностью в форме поэмы, была ботаническая работа Эразма Дарвина «Любовь растений» (в транскрипте искажено как «Loves of the Plants» Буфона). Начиная с XVIII века в академической среде произошло намеренное стилистическое ухудшение и усложнение языка науки. Возникла догма: если ученый пишет красиво, ясно и метафорично, он якобы пытается «спрятать истину за цветами» и украшательством.
В результате был директивно внедрен сухой, лишенный человечности формат научных публикаций (введение, методы, результаты, обсуждение). Наука превратилась в фабрику по производству узких специалистов — «строителей винтиков» в гигантской машине. Стоит ли удивляться общественному скепсису, если за плечами научного истеблишмента тянется длинный шлейф грязных страниц: от немецких врачей, руководивших казнями в Освенциме, и расистского эксперимента Таскиги в США до ужасов создания атомной бомбы?
Кризис авторитетов: Энтони Фаучи и ловушка экспертного эгоцентризма 42:13
Говоря о современном расколе, Лекс Фридман признается, что его глубоко отталкивает фигура главного медицинского советника США Энтони Фаучи. Претензия ведущего лежит в плоскости профессионального высокомерия: знаменитая фраза Фаучи о том, что он самолично «представляет науку», выдает колоссальное эго и полное отсутствие смирения. Фридман упоминает также утекшие электронные письма его руководителя Фрэнсиса Коллинза, обнажившие аналогичные кулуарные игры и пиар-политику вместо искренней заботы о людях.
Когда ученые начинают разговаривать с публикой свысока, считая её слишком глупой для понимания сложных процессов, они ступают на скользкий путь. Профессиональное эго выстраивается десятилетиями, превращая некогда талантливых исследователей в циничных функционеров. Настоящие великие лидеры, способные перевернуть ход истории, должны залечивать общественные расколы с помощью eloquence и абсолютной прозрачности. На вопрос Фридмана о том, как выглядел бы героизм ученого в условиях нацистской Германии, Проктор отвечает, что сопротивляться системе нужно было намного раньше — еще до прихода Гитлера к власти. Мгновенный активизм одиночек часто неэффективен; истинную ценность имеет долгосрочное, стратегическое мужество, способное медленно развернуть «Титаник» государственной машины.
Ранее в разговоре собеседники касались темы скрытых первопричин глобальных мировых проблем, таких как табачная эпидемия, подробный разбор которой ожидает читателя в следующей главе статьи.
🚭 Анатомия невидимой эпидемии: от скрытых причин до сигаретного заговора 50:23
Поиск «причины причин»: почему общество игнорирует истоки кризисов 50:23
Современное общество часто страдает от идеологических шор, мешающих разглядеть подлинные первопричины масштабных кризисов. Роберт Проктор отмечает, что как левые, так и правые силы подвержены слепоте, блокирующей объективное научное знание. Ярким примером служит его совместный проект с Лондой Шибингер: они изучают, как обеспечение всеобщего доступа к добровольному планированию семьи способно радикально снизить глобальный углеродный след. Научные дискуссии о климате и демографии практически никогда не пересекаются, хотя корень проблемы выбросов напрямую связан с тем, что миллионы людей лишены базовых средств контрацепции.
Подобный дефицит системного анализа порождает ложные нарративы. Пока одни бьют тревогу из-за перенаселения, другие, включая Илона Маска, утверждают обратное — что планете катастрофически не хватает людей. Чтобы объяснить эту близорукость, Проктор использует аналогию, спрашивая студентов: «Что заставляет рыб двигаться?». Большинство отвечает, что дело в мускулах или плавниках. Однако в действительности рыбы перемещаются на гигантские расстояния благодаря океаническим течениям.
«Мы, как индивидуалистичные американцы, привыкли думать, будто рыба пробивает себе путь сама, исключительно за счет собственной отваги, вместо того чтобы оценить влияние среды».
Эта же идеология мешает увидеть «причину причин» в здравоохранении: в росте уровня ожирения принято винить слабую волю граждан, полностью игнорируя масштабное государственное субсидирование сахарной индустрии.
Самый смертоносный артефакт в истории человечества 54:36
Искусственный фокус на индивидуальной ответственности позволяет табачной индустрии десятилетиями скрывать колоссальную смертность от курения. Проктор заявляет, что обычная сигарета — это самый смертоносный объект в истории человеческой цивилизации. Вся мировая индустрия железа, пороха и даже ядерное оружие не могут сравниться с табаком, погубившим в XX веке 100 миллионов человек. В XXI веке эта цифра может достигнуть миллиарда.
Каждый год сигареты уносят около 6 миллионов жизней, соревнуясь со смертностью от COVID-19. Однако если отчеты о коронавирусе транслируются каждый вечер, то табак в медиа полностью невидим, его упоминают не чаще, чем выброшенную жевательную резинку. Данная тема практически полностью стерта из повестки политических дебатов.
Проктор объясняет это эволюционной миопией. Будучи хищниками, мы имеем узкотуннельное зрение, сфокусированное на конкретной цели перед собой. У нас нет вечной бдительности жертвы. Многомиллиардные корпорации виртуозно используют эту уязвимость: они растворяют материальный источник смерти в концепции «свободы выбора», создавая иллюзию, будто табачной индустрии не существует, а есть лишь миллионы изолированных людей, принимающих личное решение ужинать тем или иным блюдом.
Тайная механика табачного лобби: от подкупа до корпоративного цинизма 57:46
Культивирование этого общественного неведения — результат агрессивных манипуляций корпораций. До 1970-х годов табачные гиганты опирались на Демократическую партию США, а при Рональде Рейгане переключились на республиканцев, удерживая в кармане до трех четвертей членов Конгресса. В 1980-х годах они объединились с нефтяными магнатами братьями Кох для финансирования движения Tea Party, боровшегося против любых налогов и регуляций.
Внутренняя культура табачных компаний была пропитана цинизмом и презрением к клиентам. Размышляя о психологии топ-менеджеров, Лекс Фридман проводит параллель с учеными, а Проктор напоминает, что это схоже со слепой исполнительностью, облегчавшей работу ужасных режимов, — ранее в разговоре они как раз касались темы сотрудничества науки с нацистским режимом.
Проктор приводит шокирующие факты:
- Корпорация R.J. Reynolds разработала Project SCUM (Subculture Urban Markets), нацеленный на маркетинг среди бездомных и гомосексуалов Сан-Франциско.
- Один из топ-менеджеров Winston прямо заявлял: «Мы не курим эту дрянь. Мы оставляем это для бедных, черных и глупых».
Для поддержания лояльности руководство дезинформировало собственных сотрудников, заявляя, что вред доказан «лишь статистикой». Они даже наняли Дэрила Хаффа, автора бестселлера «Как лгать при помощи статистики», оплатив книгу «Как лгать о курении при помощи статистики». Легитимность покупалась спонсорством университетов и искусства: бренд Virginia Slims фактически создал женский теннис как зрелище, наняв Билли Джин Кинг для рекламы сигарет. Перекладывая ответственность на покупателя, табачные компании создали прецедент, который сегодня копирует Exxon, заявляя, что она лишь производит бензин, но не сжигает его.
Институциональный сдвиг: как запреты изменили мировую культуру 1:07:55
Несмотря на то, что в мире ежегодно выкуривается около 6 триллионов сигарет, культурное восприятие зависимости изменилось кардинально. В США пик потребления пришелся на 1981 год (640 миллиардов), упав сегодня до 240 миллиардов. Лекс Фридман вспоминает, что бросил курить исключительно благодаря государственному запрету на курение в барах. Этот шаг заставил миллионы людей осознать разрушительную силу привычки, которая ближе к героиновой зависимости, чем к алкогольной.
Проктор сравнивает этот триумф денормализации с деятельностью движения «Матери против пьяного вождения» (MADD), перевернувшего отношение к нетрезвому вождению в США, и внедрением ремней безопасности. Истоки первых ограничений оказались неожиданными: они начались в 1970-х годах в компьютерных залах, поскольку дым вызывал сбои магнитных лент ЭВМ. Лишь тогда сотрудники осознали: если дым вредит технике, он уничтожает и легкие.
Запреты на курение в самолетах, барах и офисах демонтировали материальную культуру, веками адаптировавшуюся под нужды индустрии. Карманы на рубашках проектировались под размер пачки, прикуриватели были обязательным атрибутом автомобилей. До сих пор закон обязывает устанавливать пепельницы в туалетах самолетов, так как зависимые пассажиры продолжают практиковать экстремальную технику «затяжки со смывом», выдыхая дым прямо в вакуумный унитаз в момент спуска воды. Итог этой борьбы Проктор подводит цитатой Аристотеля: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Именно изменение окружения лись курение статуса социальной нормы.
🔬 Наука, идеология и опасные связи: от Третьего рейха до современных лабораторий 1:18:23
История науки полна парадоксов, где стремление к прогрессу часто переплетается с темными идеологическими целями. Изучая медицинские архивы нацистской Германии, Роберт Проктор (Robert Proctor) обнаружил пугающий феномен: режим, ответственный за бесчеловечные преступления, одновременно развивал самую агрессивную и передовую по тем временам государственную кампанию по борьбе с раком.
Нацистская «санитарная утопия» и борьба с онкологией 1:18:23
Для Третьего рейха концепция «расовой гигиены» была гораздо шире, чем просто евгеника — она подразумевала создание «очищенного» мира, где государство контролировало бы здоровье нации на всех уровнях. В этой парадигме борьба с раком стала частью масштабного проекта по «оздоровлению» немецкого народа.
Масштабы этой кампании были беспрецедентными для того времени:
- Внедрение одних из первых в мире законов, ограничивающих воздействие радиации на беременных женщин.
- Активная кампания по ранней диагностике, включая законодательное поощрение женщин к самостоятельному обследованию груди, что значительно опережало практику США того периода.
- Жесткие меры по регулированию среды: попытки введения запретов на асбест, использование пищевых красителей и даже признание связи между асбестом и мезотелиомой.
- Продвижение здорового питания, включая популяризацию сои и цельнозернового хлеба, который противопоставлялся белому хлебу как «французскому революционному капиталистическому продукту».
Роберт Проктор подчеркивает: нацистские ученые не были «слепыми роботами», исполняющими приказы, а действовали в период серьезных инноваций, где фанатичная приверженность идеологии «очищения» соседствовала с глубоким пониманием медицины.
Финансовая зависимость и искажение приоритетов науки 1:34:57
Важной темой, которую поднимает Роберт Проктор в дискуссии с Лексом Фридманом (Lex Fridman), является вопрос научной этики в условиях финансовой зависимости от крупных стейкхолдеров. Сегодня наука — будь то исследования в области искусственного интеллекта или проекты по устойчивому развитию — крайне уязвима перед лицом денег министерства обороны и энергетических гигантов.
Лекс Фридман отмечает, что большая часть его работы в период аспирантуры была профинансирована DARPA и Министерством обороны США. Эта система создает ловушку: фундаментальные исследования, такие как развитие автономных систем, дронов или робототехники, кажутся нейтральными инженерными задачами до тех пор, пока не наступают «барабаны войны». В этот момент наработки, созданные на гражданские гранты, могут быть мгновенно интегрированы в военные стратегии, включая гонку по созданию автономного оружия.
Проблема «продажности» академической среды, по мнению Роберта Проктора, остается практически невидимой, но системной:
- Существует целый негласный слой ученых, выступающих в роли экспертов в интересах крупных корпораций (например, табачных компаний), что редко указывается в резюме.
- Создание новых научных институтов, таких как школы устойчивого развития, часто происходит при активном финансировании нефтяных корпораций, что закономерно вызывает вопросы о независимости будущих исследований.
Лекс Фридман и Роберт Проктор сходятся во мнении: главная этическая проблема современности заключается не в прямом подкупе, а в «тонком» влиянии. Дружба, неформальные связи и уверенность ученых в том, что «они просто делают свою работу», позволяют корпорациям и военным ведомствам мягко, но радикально искажать приоритеты научной мысли, заставляя специалистов закрывать глаза на долгосрочные последствия их деятельности.
🔬 Агнетология и границы человеческого познания 144:50
Роберт Проктор вводит понятие агнетологии — дисциплины, которую он определяет как изучение «культурного производства невежества». Вопреки интуитивному представлению о том, что незнание — это лишь естественный вакуум, пустота, которую заполняет наука, агнетология доказывает, что невежество может быть активным продуктом, создаваемым мощными институтами. В современном мире «фабрики невежества» намеренно фабрикуют, измеряют и распространяют сомнения, чтобы защитить свои интересы.
Проктор описывает это как своего рода «агнометрику»: корпорации, такие как представители табачной индустрии в 1970-х годах, буквально замеряли эффективность своей пропаганды. Например, они выявили, что просмотр одного их ролика увеличивал долю людей, сомневающихся во вреде курения, на 17%. Это не просто случайная дезинформация, а выверенная научная стратегия. Утечки внутренних документов индустрии, включая печально известный меморандум «Сомнение — наш продукт» (1981), подтверждают, что производство незнания было бизнес-моделью, обеспечивавшей продажу сигарет. Ранее в разговоре они касались тактик крупных корпораций и манипуляций научными данными.
🏛 Идеология «нейтральности» науки 152:31
Анализируя историю академической среды, Роберт Проктор подвергает сомнению концепцию «свободной от ценностей» науки (value-free science). Он утверждает, что риторика о полной нейтральности и объективности часто служила защитным механизмом для академических институтов в середине XX века. По мнению Проктора, эта идеология возникла не как стремление к истине, а как ширма, препятствующая инклюзивности и критике реальных властных отношений внутри университетов.
Наука в университетах никогда не была абсолютно изолирована от политики или денег, особенно когда речь идет о финансировании исследований крупными корпорациями. Проктор подчеркивает, что решения о том, какие направления исследований развивать (например, финансирование генетики вместо изучения влияния табака на рак), являются политическими решениями в недрах зачастую недемократичных институтов. Идеология «нейтральности» позволяет ученым и администраторам игнорировать тот факт, что за их исследованиями стоят коммерческие интересы, стремящиеся исказить цепочку причинно-следственных связей.
🦴 Размывание границ человечности в антропологии 158:42
В вопросах изучения происхождения человека Роберт Проктор обращает внимание на то, как идеологические шоки XX века изменили научную оптику. После Второй мировой войны и ужасов нацизма антропологи, стремясь дистанцироваться от идеологий, оправдывавших дегуманизацию, стали, напротив, проецировать развитые человеческие качества на любые найденные останки гоминид.
Этот процесс привел к своеобразной «инфляции» понятия человечности. По словам Проктора, даже примитивные существа, такие как рамапитеки, стали наделяться учеными признаками наличия культуры, морали и языка, что с научной точки зрения выглядит преувеличением. Основная проблема, которую поднимает Проктор, заключается в том, что определение того, «кто мы есть», стало своего рода проектом идентичности.
- Человечность — это не только прямохождение (появилось 5 млн лет назад) или использование инструментов (2,5 млн лет назад).
- Настоящий переход к «человеческому» связан с появлением фантазии, способности к обману, совместному развитию идей и сложным социальным взаимодействиям.
- Антропологи прошлого часто стремились создать «этнографическую идентичность» со зрителем, «очеловечивая» древних предков в музеях, хотя, вероятно, многие из них не обладали развитым самосознанием.
💎 Камни времени: от хобби Великой депрессии до загадок разумного дизайна 2:08:29
Феномен коллекционирования: как хобби спасают связь с материальным миром 2:08:29
Ранее в разговоре собеседники подробно касались агнетологии — культурного производства общественного невежества, и здесь Роберт Проктор (Robert Proctor) вновь возвращается к теме природы незнания, отмечая, что для качественного обучения необходимо четко помнить, каково это — чего-то не знать. Однако лучшим способом сохранять живую связь с реальностью в обход сухого академизма для историка стало глубокое увлечение материальной культурой. Проктор открыто признается Лексу Фридману (Lex Fridman), что считает книги переоцененными, ведь человечество миллионы лет успешно эволюционировало без них. Вместо этого он предпочитает физический мир: ежедневно гуляет по лесу, собирает грибы, метеориты и осязаемые осколки предметов материальной культуры.
Будучи профессиональным лапидарием, Проктор изучает, как разные человеческие культуры проецируют свои ментальные фантазии и религиозные образы на природную текстуру минералов. В Индии традиционно ценятся агаты с внутренними узорами, напоминающими индуистские храмы, в США популярны камни с очертаниями трех крестов, а в странах Ближнего Востока ищут минералы, в которых читается священное слово «Аллах».
Этот феномен тесно связан с историей появления хобби как массового социокультурного явления. Само слово происходит от английского термина, обозначавшего некогда стреноженную лошадь, а затем детскую игрушечную лошадку на палочке. В эпоху Великой депрессии 1930-х годов хобби превратились в так называемую «работу, которую невозможно потерять», став для миллионов людей спасительной психологической отдушиной, после чего произошел колоссальный взрыв популярности любительских занятий. Проктор напоминает, что само слово «любитель» (от латинского корня amor) означает человека, занимающегося делом из чистой страсти.
Эта страсть уходит корнями в эпоху Ренессанса, когда на смену закрытым сокровищницам древних правителей пришли «кабинеты курьезов», заложившие основу естествознания. Проктор собирает редкие объекты, такие как ливийское стекло — тектит, образовавшийся от удара метеорита около 20 миллионов лет назад, некогда украшавший нагрудник фараона Тутанхамона. Лекс Фридман делится личной историей: его отец в шутку утверждал, что для получения Нобелевской премии нужно либо изобрести машину времени, либо понять природу шаровой молнии. Проктор соглашается, подчеркивая, что официальная наука часто недолюбливает уникальные явления из-за невозможности их стабильного воспроизведения. Его также завораживают гастролиты — камни из желудков динозавров, и фантазии об «экзоагатах» на далеких планетах, форму которых мы даже не можем себе вообразить.
Сигнал или случайность: проблема распознавания разумного дизайна 2:23:22
Интерес к необычным узорам выводит ученых на фундаментальную проблему: как отличить подлинный след древней человеческой деятельности или внеземного разума от случайных природных процессов. В науке этот вопрос известен как установление истинного «разумного дизайна» в противовес геофактам — объектам, созданным исключительно силами природы. Одним из важнейших открытий XIX века в этой области стало определение зоны удара (перкуссии) при раскалывании кремня, помогающее распознать рукотворные орудия труда. Точно так же астрофизики пытаются понять, является ли полученный из космоса сигнал технологическим или это лишь естественное излучение водорода.
Человеческий мозг эволюционно склонен к парейдолии — механизму распознавания знакомых лиц там, где их нет, будь то облака или скалы на Марсе. Чтобы преодолеть эти иллюзии, существует тафономия — наука, помогающая определить, являются ли царапины на древней кости осмысленными отметками или же это просто следы от копыт животных. По словам Проктора, настоящий «большой взрыв сознания» и взрывной рост предметного искусства произошли лишь около 50 000–60 000 лет назад, тогда как неандертальцы искусством не занимались.
В будущем Проктор надеется на технологии распознавания образов: дроны, летящие над поверхностью Восточной Африки, смогут с помощью лидаров сканировать огромные пространства в поисках ископаемых черепов и зубов древних людей. Кроме того, огромный пласт материальной культуры сокрыт под водой — например, 6000 лет назад территория нынешней области залива Сан-Франциско была сушей, и следы цивилизаций коренных американцев теперь покоятся на дне.
Ситуация в антропологии осложняется профессиональной предвзятостью исследователей. В академической среде существует колоссальный стимул обнаружить самое древнее произведение искусства или открыть новый вид гоминидов. Эта жажда признания порой размывает научную строгость, порождая теории, которые быстро набирают популярность в обществе, уставшем от слепого доверия к официальным институтам.
Идеологический заслон: почему провалилось исследование советской биологии 2:32:28
Влияние идеологии на научный процесс — сквозная тема исследований Роберта Проктора. Ярким примером такой сложной взаимосвязи должна была стать его масштабная работа, посвященная советской биологической науке сталинской эпохи. Историк планировал детально изучить феномен лысенковщины — официального отказа СССР от классической генетики в пользу ламаркизма, постулирующего наследование приобретенных признаков.
По гипотезе Проктора, этот разрушительный для советской науки шаг был не просто внутренней партийной интригой, а жесткой идеологической реакцией на нацистскую расовую гигиену. Советское руководство стремилось противопоставить фашистскому генетическому детерминизму идею о том, что правильная социалистическая среда способна фундаментально изменить и улучшить биологическую природу любого организма. Однако завершить это глубокое историческое исследование Проктору не удалось: советские власти ответили категорическим отказом на его запрос о визе, закрыв доступ к государственным архивам и заблокировав изучение этой драматической страницы истории.
🌲 В поисках смыслов: от архивов Третьего рейха до вековых корней надежды 2:31:00
Повороты судьбы историка и живые свидетели прошлого 2:31:00
В заключительной части беседы Лекс Фридман (Lex Fridman) и Роберт Проктор (Robert Proctor) возвращаются к некоторым сквозным темам подкаста. Разговор заходит о межзвездном объекте Оумуамуа, напоминающем по форме сигару. В этом контексте они вскользь упоминают феномен коллекционирования камней и хобби, которого они касались ранее в разговоре. Роберт Проктор восхищается тем, на какие удивительные вещи способны обычные камни — например, двигаться и оставлять длинные следы в пустынях Юты из-за разжижения грунта и ветра. Однако он скептически относится к гипотезам о том, что Оумуамуа — это инопланетный корабль, в шутку замечая, что ему хотелось бы верить, что это космический мусор другой цивилизации, поскольку человечество производит гораздо больше отходов, чем вменяемых интеллектуальных сигналов.
Затем профессор делится глубоким экзистенциальным наблюдением: «История выбирает нас в той же степени, в какой мы выбираем историю». Проктор рассказывает, что в студенческие годы в Индианском университете он активно изучал русский язык. Ранее в разговоре они детально обсуждали попытку изучения советской биологической науки, и Проктор вспоминает, как планировал написать книгу о лысенковщине. Его интересовало, в какой степени отрицание генетики при Сталине и увлечение ламаркизмом были обусловлены тем, что генетику в то же самое время активно продвигали нацисты. Однако в конце 1980-х годов, еще до прихода к власти Горбачева, ему отказали в советской визе. Из-за отсутствия доступа к архивам амбициозный проект пришлось закрыть, и вместо СССР Проктор поехал по стипендии Фулбрайта в Германию, что и определило его дальнейшую академическую карьеру.
Изучая сотни нацистских медицинских журналов, Проктор натыкался на поразительные человеческие истории. Хотя ранее в разговоре они уже подробно разбирали тактику манипуляций крупных табачных корпораций, историк приводит еще один пример удивительного двоемыслия из немецких архивов военного времени. В одной из табачных газет Третьего рейха он обнаружил переведенный отчет японского военного. Тот описывал «братство всех людей через сигарету» и трагический парадокс: воюющие друг с другом китайские и японские солдаты больше всего на свете хотели просто вместе покурить. Китайцы тайком подбирались к японским фортам в темноте, ориентируясь на тлеющие огоньки выброшенных сигарет, а японцы знали это, специально бросали окурки и убивали приближающихся врагов.
В 1980-х годах, когда Проктор только начинал свою работу, многие деятели той эпохи были еще живы. Ему удалось взять интервью у целого ряда пожилых немецких ученых, публиковавших расовые теории. По его воспоминаниям, они вели себя крайне осторожно и стремились закрыть эту тему. Именно поэтому чтение аутентичной медицинской литературы Третьего рейха оказалось для историка гораздо более ценным источником: в ней полностью отсутствовала позднейшая самоцензура — авторы писали именно то, что думали на тот момент.
Источники надежды и вековая стойкость природы 2:42:02
Учитывая, что Роберт Проктор посвятил десятилетия исследованию самых мрачных проявлений человеческой природы — от преступлений нацистской науки до манипуляций табачных гигантов, Лекс Фридман задает закономерный вопрос: что в таких условиях позволяет сохранять оптимизм и дает надежду на будущее? Ученый признается, что его вдохновляют самые разные вещи: космические исследования, Википедия и, в особенности, живая природа.
Проктор делится метафорой, родившейся у него во время прогулки среди гигантских калифорнийских секвой:
-
Почти все эти древние деревья в свое время были безжалостно вырублены лесорубами.
-
Однако их подземная корневая система оказалась первозданной и невероятно жизнестойкой (old growth) — ее невозможно было уничтожить.
-
Из старых пней сегодня прорастают так называемые «ведьмины кольца» (fairy rings) — группы из нескольких молодых деревьев, окружающих старый пень и конкурирующих за право стать преемниками.
Эти деревья уже «видели этот сюжет» раньше, они знают, как возрождаться. Проктор с оптимизмом отмечает, что через 200–300 лет эти леса восстановят свое величие, а пик их регенерации наступит примерно через тысячу лет. Лекс Фридман подхватывает эту мысль, метафорически называя человеческую цивилизацию лишь тонким слоем на земной коре, к чьим «подростковым ошибкам» природа относится с колоссальным многовековым терпением.
Место человечества в масштабах вечности и «эпоха до» 2:44:17
Размышляя о смысле жизни и месте человека во Вселенной, Роберт Проктор отмечает, что ответ на этот вопрос зависит от того, кого именно вы спросите. Для енота смысл бытия заключается в одном, для векового дерева — в стремлении расти строго вверх, а для рыбы — в том, чтобы избежать рыболовного крючка. Проктор иронизирует, что ни одна рыба, заглатывая наживку, не мечтает быть пойманной, проводя параллель с курильщиками, попадающимися на маркетинговые уловки. При этом он называет появление подвижной, поворачивающейся головы и рук важнейшей инновацией в эволюции приматов, хотя тут же шутит, что в масштабах истории мозг может оказаться не самым удачным эволюционным изобретением, и рыбы, решившие остаться в океане, возможно, поступили правильнее всех.
Человеческая цивилизация — это удивительный всплеск сложности, возникший на куске камня. Мы являемся, пожалуй, самым примечательным, но и самым опасным творением природы: если не считать метеорита, уничтожившего динозавров 66 миллионов лет назад, люди — единственная сила, способная полностью разрушить планету. Историк делится захватывающей гипотезой: геологический отрезок в 100 тысяч лет оставляет на поверхности Земли слой толщиной всего в один миллиметр. Этого времени вполне достаточно, чтобы какой-то вид динозавров развил интеллект, построил собственную цивилизацию и полностью вымер, не оставив доступных нам следов. Наше глобальное невежество легко способно поглотить этот факт, скрыв от нас существование иных разумных миров на нашей же планете.
В самом конце интервью собеседники обращаются к философской концепции «времени до» (before time). Проктор вспоминает свои лекции, которые он читал прямо перед началом пандемии COVID-19, и сопоставляет это с нынешним стремительным уходом человечества в цифровые пространства и метавселенные. Мы прямо сейчас живем в уникальную предвечечную эпоху. Будущие поколения, чья жизнь будет полностью перенесена на компьютеры, будут с удивлением смотреть на наше время и задаваться вопросом: каково это — рождаться и жить в физическом мире, где люди общались вживую и могли прикасаться друг к другу?
Завершая эту глубокую и многогранную беседу, Лекс Фридман благодарит профессора за то, что его труды проливают свет на важнейший урок: наука никогда не бывает изолированной, она неразрывно связана с нашими этическими ценностями, культурой и политикой. И в качестве финального напутствия Фридман оставляет слушателей со знаменитыми словами астрофизика Карла Сагана: «Где-то там ждет своего часа что-то невероятное».
