# Резо Гигинеишвили: упражнение в свободе под прицелом танков Источник: https://www.youtube.com/watch?v=zYjvNDcNy0o Канал: Tell Gordeeva Опубликовано: 14.02.2023 --- «Представьте, что на Новой Риге, сразу за МКАДом, стоят чужие танки — именно в таком ощущении постоянного невроза живет сегодня Грузия», — говорит режиссер Резо Гигинеишвили. Сняв в Москве «Жару» на фоне массовых депортаций соотечественников и осмыслив трагедию угасающей власти в «Пациенте №1», он объясняет, почему искусство остается единственным честным упражнением в свободе, когда диалог сменяется гулом пушек. ## 🏺 Боржоми и Тбилиси: Память о доме и уроки свободы [[JUMP:02:41]] Разговор Катерины Гордеевой с Резо Гигинеишвили начинается в знаковом для режиссера месте — в Боржоми, у здания бывшего санатория «Ликани». Для Резо это не просто архитектурный памятник, а пространство, где переплелись личная история, государственная трагедия и застывшее время. Когда-то белоснежный фасад с изящными витражами, куда съезжались отдыхающие со всего Советского Союза, сегодня выглядит иначе: на балконах сушится белье, а величественное здание уже три десятилетия служит домом для тех, кому некуда возвращаться [3:44]. ### Санаторий «Ликани»: 30 лет в ожидании дома [[JUMP:02:41]] Отец Резо Гигинеишвили работал здесь главным врачом, и детство будущего режиссера прошло среди этих коридоров. Однако в 1992 году, с началом войны в Абхазии, жизнь санатория навсегда изменилась. Здание заполнили вынужденные переселенцы — люди, бежавшие от войны из Сухуми и Гагры [5:50]. Резо вспоминает, как статус его отца обязывал того быть не только медиком, но и своего рода миротворцем. В памяти режиссера запечатлелись пугающие образы того времени: люди с бородами и автоматами, вспышки конфликтов, которые приходилось гасить его отцу [8:27]. * В бывших курортных номерах люди живут уже более 30 лет [6:32]. * Для многих из них это временное убежище превратилось в единственную реальность, где они пытаются воссоздать подобие домашнего уюта, несмотря на разруху [4:53]. * Резо отмечает, что даже в самые тяжелые времена грузины сохраняли способность петь, чтобы поддерживать друг друга, — это было формой эмоционального выживания [15:09]. Режиссер с горечью констатирует, что эти люди остались «заложниками» ситуации, а само здание санатория — памятником несбывшимся надеждам и разделенной стране [6:46]. Он подчеркивает, что сегодня, встречаясь с абхазами, он стремится не множить ненависть, а искать пути к диалогу, понимая, что старые раны невозможно залечить силой [16:48]. Ранее в разговоре они вскользь коснулись темы жизни в состоянии постоянного страха, но здесь, в Боржоми, этот страх обретает конкретные черты прошлого. ### Искусство как упражнение в свободе [[JUMP:20:36]] Переносясь в Тбилиси, Катерина Гордеева и Резо Гигинеишвили переходят к обсуждению фундаментальных вопросов творчества. Для Резо Грузия сегодня — это место, где он может дышать и выражать себя без того давления, которое стало нормой в современной России [20:36]. Он убежден, что главная задача художника — это постоянная работа по преодолению внутренних и внешних запретов. Цитируя Шиллера, Резо называет искусство «упражнением в свободе» [21:41]. По его мнению, творчество не может существовать в условиях, когда автору диктуют, что «дозволено», а что нет. В условиях современных российских запретов быть свободным художником становится практически невозможно, так как страх и цензура убивают саму суть созидательного процесса [22:21]. Резо выделяет несколько ключевых принципов своей философии: 1. **Отказ от конформизма.** Режиссер стремится избавиться от навязанного обществом чувства, что нужно следовать за большинством [22:52]. 2. **Поиск собственного «вектора».** Важно ориентироваться на внутренние ощущения («мурашки»), а не на внешние заказы или пропагандистские установки [23:21]. 3. **Преодоление страха.** Искусство должно помогать человеку освобождаться от комплексов и диктата государства. Резо подчеркивает, что когда художник начинает ориентироваться на то, что «можно» или «нельзя», он теряет право называться творцом. Для него важно сохранить «право подписи» и личную ответственность за каждое слово и кадр [1:09]. Это путешествие к внутренней свободе интересует его гораздо больше, чем карьерные достижения или внешнее одобрение [22:09]. В завершение раздела он вспоминает латинское изречение *Carpe diem* («лови момент»), отмечая, что именно в моменте искренности и свободы рождается настоящее кино [24:54]. ## ✊ Цена свободы и «Жара» на фоне депортаций [[JUMP:25:09]] ### Трагедия 9 апреля: конец детской идиллии [[JUMP:25:09]] Воспоминания Резо Гигинеишвили о переломных моментах истории Грузии начинаются с личной травмы, которая навсегда изменила его восприятие советской власти. События 9 апреля 1989 года в Тбилиси, когда мирный митинг был жестоко разогнан советскими войсками, стали для семилетнего ребенка моментом столкновения с абсолютным злом [25:09]. Режиссер вспоминает, как военные, не умея и не желая вести диалог, «создавали котел» и использовали против протестующих саперные лопатки и токсичный газ [26:50]. Для Резо это не просто страница из учебника истории, а глубокое визуальное потрясение. Он описывает кадры из морга, которые тогда транслировали по телевидению: ряды тел, среди которых были женщины и совсем молодые люди [28:55]. Этот ужас ворвался в повседневную жизнь тбилисского дворика, где раньше взрослые мирно играли в нарды и смотрели футбол. Режиссер приводит метафору: его детский мяч закатился под БТР, и когда он попытался его достать, то увидел «инородное тело» — солдата в сапогах, который наступил на него, олицетворяя холодную мощь системы, подавляющей личность [30:22]. Именно тогда, по мнению Резо, те, кто вышел на площадь, смогли преодолеть коллективный страх ценой огромных жертв [25:24]. ### Разная цена свободы: Грузия и Россия [[JUMP:31:02]] Размышляя о распаде СССР, Гигинеишвили проводит четкую грань между тем, как независимость досталась Грузии и как она была воспринята в России. Для грузинского народа события 1989 года стали точкой консолидации — потерей, которая выкристаллизовала желание свободы [31:16]. Резо убежден, что Грузия заплатила за свое право «дышать полной грудью» кровью, пройдя через реальную борьбу и трагедию [32:24]. В то же время события 1991 года в России он характеризует как нечто, полученное «слишком легко». По мнению режиссера, в российском обществе того периода преобладала определенная инфантильность [31:44]. Свобода не была выстрадана так, как в Тбилиси, и это отсутствие горького опыта осознания ценности независимости в итоге привело к тому, что общество не смогло ее удержать. Резо отмечает, что этот контраст в восприятии прошлого во многом определяет и сегодняшние различия в политическом сознании двух стран. ### «Жара» в Москве и холодные депортации [[JUMP:33:45]] Одним из самых болезненных и абсурдных периодов в своей биографии режиссер называет 2006 год. В это время он снимал фильм «Жара» — солнечную, легкую комедию о дружбе и любви в Москве [33:45]. Однако за пределами съемочной площадки разворачивалась гуманитарная катастрофа: из-за конфликта между Путиным и Саакашвили началась массовая депортация грузин из России [34:00]. Резо вспоминает шокирующие детали того времени: * В московских школах требовали списки детей с грузинскими фамилиями [34:27]. * Людей задерживали и высылали грузовыми самолетами. * У отца самого режиссера возникли серьезные проблемы с визой и пребыванием в стране [38:12]. Сам съемочный процесс превратился в трагифарс. Гигинеишвили рассказывает, как ездил на небольшом спортивном автомобиле, а рядом с ним сидел сотрудник органов (в звании майора или выше), чьей задачей было следить, чтобы режиссер «не нарушал порядок» [35:08]. На премьере фильма в кинотеатре «Октябрь», когда весь зал аплодировал «самому светлому фильму года», Резо со сцены прямо заявил о несправедливости происходящего, напомнив об изгнанных людях [36:24]. Он признается, что чувствовал стыд от того, что его личный успех происходил на фоне унижения его народа [37:59]. ### «Любовь с акцентом» как ответ на ненависть [[JUMP:38:46]] После войны 2008 года Резо Гигинеишвили сознательно выбрал путь художественного противодействия пропаганде. Фильм «Любовь с акцентом» стал его личным манифестом против образа «врага», который навязывался официальной риторикой [38:46]. Режиссер хотел показать Грузию открытой, гостеприимной и любящей страной, вопреки политическим границам. Он признает, что в этой картине была доля сознательного инфантилизма и идеализации [39:41]. Однако это был единственный доступный ему способ сказать зрителям: «Приезжайте и посмотрите своими глазами, мы вам рады» [41:12]. Резо с гордостью отмечает, что после выхода фильма поток туристов из России в Грузию значительно вырос, и многие люди, подобно персонажам его кино, находили там свою любовь и открывали для себя новую реальность, свободную от телевизионных штампов [41:38]. ### Невозможность работы и утраченное право на поиск [[JUMP:43:15]] Завершая этот блок разговора, Резо Гигинеишвили объясняет, почему он больше не может работать в современной России. Это решение продиктовано не прагматизмом, а этической невозможностью заниматься творчеством в условиях новых репрессивных законов [43:15]. Режиссер, учившийся у Марлена Хуциева, считает, что искусство — это прежде всего свободный поиск и возможность высказываться честно [44:27]. Он вспоминает эпизод из начала марта 2022 года, когда во время работы над очередным проектом он попросил создать общий чат с группой, чтобы обсудить происходящее [45:58]. Для него было важно оставаться человеком и другом для своих коллег, чьи родственники находились по разные стороны границы [46:58]. Резо с горечью цитирует упреки, которые он получает из России: «Мы тебя кормили, мы тебя вырастили» [49:18]. На это он отвечает, что Россия дала ему образование и возможность реализации, но это не дает государству права лишать его совести и права на собственное мнение [42:40]. В нынешних условиях, когда «нужно прыгнуть на голову выше», чтобы просто сохранить право на художественный поиск, он выбирает внутреннюю свободу, даже если это означает разрыв с привычной рабочей средой [49:45]. ## 👴 Власть старых и личная память [[JUMP:50:24]] ### Уходящая натура: отец и «Пациент №1» [[JUMP:51:00]] Фильм «Пациент №1», рассказывающий об угасании советского генсека, для Резо Гигинеишвили стал не просто политическим высказыванием, а глубоко личной, почти интимной историей. В разговоре с Катериной Гордеевой режиссер признается, что эмоциональным фундаментом картины послужил его собственный опыт ухода за умирающим отцом [57:07]. Это было долгое, мучительное «увядание», в процессе которого Резо открыл для себя истинное значение благородства. Режиссер вспоминает, как привозил к отцу священников, как они вместе читали молитвы и проходили через таинство соборования [57:22]. Перед смертью отец оставил ему лишь одно напутствие: жить так, чтобы «тебя везде принимали и тебе не было стыдно» [58:07]. Этот кодекс чести и достоинства, пронесенный через всю жизнь, стал для Гигинеишвили ориентиром. Позже, уже во время поисков локаций для съемок, произошел символичный случай: владелец дорогого особняка, узнав фамилию режиссера, вспомнил его отца и предложил снимать бесплатно, отдавая дань уважения памяти человека, который жил достойно [58:38]. В «Пациенте №1» главные роли исполнили Александр Филиппенко и Инна Чурикова. Работа с ними стала для Резо отдельным уроком мастерства. Он описывает Чурикову как актрису невероятной нежности, которая называла своего экранного супруга-генсека «солнышком» и «маленьким моим», превращая политического монстра в хрупкого, нуждающегося в заботе человека [53:26]. Филиппенко же воплотил образ «человека-тела», за жизнь которого цепляется огромная государственная машина, пока сам он медленно исчезает [1:08:44]. ### Геронтократия: когда старики решают за молодых [[JUMP:1:02:50]] Рассуждая о фильме и образе власти, Гигинеишвили обращается к теме «власти старых». Толчком к глубокому осмыслению этого феномена стала пандемия COVID-19 и перечитывание повести Толстого «Смерть Ивана Ильича» [1:02:49]. Режиссер задается вопросом: имеют ли право люди, чей жизненный путь близится к завершению, определять будущее тех, кому еще жить десятилетия? «Старый человек, который цепляется за комфорт и полномочия, — я его не обвиняю, я его жалею», — говорит Резо [1:04:27]. Однако эта жалость соседствует с горьким осознанием несправедливости: когда политическая верхушка превращается в закрытый клуб геронтократов, страна замирает. Система начинает работать не на развитие, а на сохранение жизнеспособности одного-единственного тела, вокруг которого выстраивается целый культ [1:09:31]. В то время как «пациент» ведет свои воображаемые войны, находясь в больничной палате, реальный мир страдает от решений, принятых в состоянии отрыва от реальности [1:09:46]. Гигинеишвили подчеркивает, что это универсальная проблема — и для Грузии, и для России, и для любой другой страны, где механизм смены власти дает сбой [1:03:48]. ### «Ку» как государственная тайна: миф и реальность [[JUMP:1:07:38]] В контексте разговора о подобострастии окружения и абсурдности цензуры Резо вспоминает историю создания культового фильма Георгия Данелии «Кин-дза-дза». Существует миф о том, что картину едва не запретили из-за знаменитого возгласа «ку» [1:05:35]. Как рассказывает Гигинеишвили, подхалимы из окружения тогдашнего генсека Константина Устиновича Черненко усмотрели в этом слове зашифрованные инициалы вождя: К.У. [1:10:40]. Чиновники всерьез опасались, что зрители будут смеяться над главой государства. Эта история для Резо — яркий пример того, как работает аппарат «обслуживания» власти: люди ищут крамолу там, где её нет, пытаясь предугадать малейшее недовольство наверху [1:10:52]. В этом же блоке Резо с теплотой вспоминает своего друга и коллегу, композитора Гию Канчели. Он описывает его как человека невероятной точности и детализации. Канчели мог минутами объяснять по телефону, на какую кнопку домофона нажать и в какую сторону повернуть из лифта, придавая значение каждой паузе в разговоре [1:06:57]. Эта страсть к деталям и уважение к времени — как своему, так и чужому — контрастирует с хаосом и размытостью «государственного» мышления. ### Чьи деньги в Минкульте? [[JUMP:1:12:11]] Завершая разговор о кинопроизводстве, Катерина Гордеева поднимает острый вопрос об этичности получения государственных грантов в современных условиях. Резо Гигинеишвили занимает здесь жесткую и принципиальную позицию: бюджет Министерства культуры — это не личные деньги чиновников или «государя», а деньги налогоплательщиков [1:13:14]. * «Это наши деньги, деньги людей, которые хотят видеть такое кино», — настаивает режиссер [1:13:32]. * Он не считает зазорным претендовать на государственное финансирование, так как это право любого гражданина, платящего налоги. * Отказ от этих средств он называет вредным, так как это лишь развязывает руки тем, кто снимает исключительно пропагандистский контент. Резо подчеркивает, что зрители, не согласные с официальной повесткой, тоже имеют право на то, чтобы их интересы учитывались при распределении бюджета на культуру [1:13:32]. Ранее в интервью они уже касались невозможности работы в нынешней России, но Гигинеишвили продолжает настаивать: искусство не должно быть заложником идеологии, а финансовые инструменты государства принадлежат обществу, а не аппарату подавления. ## 🪖 Границы, танки и потерянное детство [[JUMP:1:15:12]] Современные конфликты на постсоветском пространстве Резо Гигинеишвили воспринимает не как досадную случайность, а как прямое следствие «мин замедленного действия», заложенных еще в начале прошлого века. Для режиссера очевидно: то, что происходит сегодня между Грузией и Россией, — это результат волюнтаристских решений большевиков, которые кромсали границы и перемещали народы вопреки их воле [1:15:38]. ### Искусственные рубежи и «ползучая оккупация» [[JUMP:1:15:38]] Резо подчеркивает, что советское наследие — это не только архитектура или кино, но и травма насильственного переселения. «Они могли переселить целый народ, не спрашивая, — говорит режиссер, — а как человек может бросить дом, где лежат кости его предков?» [1:18:00]. Эта историческая несправедливость накладывается на современную реальность, которую в Грузии называют «ползучей оккупацией». Сегодня российские блокпосты стоят всего в 60 километрах от Тбилиси [1:19:38]. Гигинеишвили описывает абсурдную и страшную повседневность: люди могут проснуться утром и обнаружить, что из-за передвинутой за ночь колючей проволоки их сад, колодец или могилы родителей оказались на «той» стороне [1:20:06]. Резо убежден, что мир возможен только через взаимное уважение границ, однако пока это кажется далекой перспективой. По его мнению, корень проблемы в том, что имперское сознание отказывается признавать субъектность соседа, продолжая воспринимать чужую землю как зону своего влияния. ### Из огня в полымя: Тбилиси — Москва, 1993 [[JUMP:1:21:00]] Рассказывая о своем переезде в Москву, Резо вспоминает его как попытку матери спасти детей от войны и вездесущей смерти, захлестнувшей Тбилиси в начале 90-х [1:21:34]. Однако побег от одной катастрофы обернулся столкновением с другой. В октябре 1993 года семья только приехала в российскую столицу, и первое, что увидел маленький Резо, — танки, расстреливающие Белый дом [1:22:16]. Адаптация в Москве была тяжелой: * Одиночество ребенка в чужом мегаполисе [1:22:29]. * Плохое знание русского языка на первых порах [1:22:43]. * Насмешки сверстников из-за длинной «странной» фамилии [1:22:59]. Резо с иронией и грустью вспоминает, как педагоги просили его читать вслух, а он, чувствуя себя чужаком, пытался мимикрировать под новую среду. Визуальный ряд того времени в его памяти — это закопченные фасады зданий, где из окон торчат трубы печек-буржуек, потому что отопления не было, а воду приходилось таскать ведрами [1:24:20]. Это была общая эстетика нищеты и разрухи, объединявшая постсоветские города. ### Украденное детство и эхо войны [[JUMP:1:27:15]] Одним из самых сильных эмоциональных моментов разговора становится сопоставление детства современных детей и поколения самого Резо. Наблюдая за тем, как его собственные дети играют в лесу, «сливаясь с солнечным светом» [1:27:15], режиссер с горечью констатирует: его детство закончилось внезапно. Для детей 90-х игры в «штаб» моментально превратились в реальность, где оружие и насилие стали обыденностью. «Мы все повзрослели за один миг, — говорит Гигинеишвили. — Это огромный стресс, когда ребенок видит оружие и понимает его назначение» [1:27:54]. Вместо обычных пряток дети Тбилиси играли в «позицию и оппозицию», распределяя роли в соответствии с тем, что слышали в новостях и видели на улицах под аккомпанемент реальных выстрелов [1:31:15]. Эта травма «мгновенного взросления» до сих пор определяет мировосприятие его поколения. Резо признается, что сейчас он старается максимально оградить своих детей от «социальной хроники», тщательно выбирая слова, чтобы не передать им по наследству этот страх и ненависть [1:29:29]. ### Семья вне политики: о детях и Никите Михалкове [[JUMP:1:32:11]] Естественным продолжением темы защиты детей становится вопрос об отношениях Резо с семьей Михалковых. Будучи отцом детей Надежды Михалковой, Резо оказывается в сложном положении из-за радикально полярных политических взглядов с их знаменитым дедом. Катерина Гордеева пытается выяснить, как режиссер относится к нынешней позиции Никиты Михалкова, ставшего одним из главных идеологов текущих событий [1:32:25]. Ответ Гигинеишвили подчеркнуто дипломатичен и человечен. Он наотрез отказывается обсуждать или комментировать политическую деятельность Никиты Сергеевича, подчеркивая, что для него в приоритете остаются внутрисемейные связи [1:32:41]. 1. Никита Михалков — это дедушка его детей, и это звание для Резо неоспоримо. 2. Режиссер сознательно дистанцируется от публичных дискуссий, чтобы не превращать жизнь своих детей в «социальную хронику» [1:28:36]. 3. Он уважает право своих детей на любовь к близким, независимо от того, какие лозунги те произносят с экранов. Резо подчеркивает: его задача как отца — дать детям фундамент и любовь, а не вовлекать их в идеологические войны взрослых. Даже если эти войны проходят прямо через их дом. ## 🌿 Покаяние, страх и право на партнерство: Грузия в ожидании мира [[JUMP:1:40:14]] В заключительной части беседы Резо Гигинеишвили и Катерина Гордеева переходят от обсуждения киноязыка и личных воспоминаний к самым болезненным точкам современных отношений между Грузией и Россией. Режиссер размышляет о том, почему старые имперские паттерны больше не работают, как преодолеть тридцатилетнюю ненависть и почему нынешнее состояние Тбилиси — это жизнь в постоянном ожидании беды. ### Привилегии против правил: скандал с Владимиром Познером [[JUMP:1:41:04]] Обсуждая проявления «имперского» сознания, Гордеева вспоминает громкий скандал 2021 года, когда визит Владимира Познера в Тбилиси обернулся массовыми протестами. Резо Гигинеишвили анализирует эту ситуацию не через призму личности телеведущего, а как столкновение двух разных реальностей. В то время в Грузии действовали жесткие ковидные ограничения: людей штрафовали за малейшие нарушения, запрещали собираться группами и проводить свадьбы [1:44:14]. На этом фоне появление делегации, которая открыто игнорирует правила и устраивает банкет, было воспринято обществом как оскорбительная демонстрация исключительности. «Это тоже родом из Советского Союза — ощущение, что у одних есть определенные привилегии, а у других нет», — отмечает Резо [1:45:56]. По его мнению, раздражение вызвал не сам факт приезда, а нежелание гостя считаться с контекстом страны, в которую он прибыл. Позже Гигинеишвили видел Владимира Владимировича в консерватории [1:45:28], и этот контраст между высокой культурой и бытовым чувством превосходства лишь подчеркнул глубину проблемы. ### Диалог и покаяние в отношениях с Абхазией [[JUMP:1:47:46]] Разговор неизбежно касается незаживающей раны — конфликта в Абхазии. Резо подчеркивает, что за 30 лет ненависть не исчезла, потому что люди продолжают жить памятью о боли и потерях [1:47:46]. Он убежден, что единственный путь к примирению лежит через искреннее покаяние и восстановление человеческих связей. Режиссер рассказывает о важности «народной дипломатии» и гуманитарных контактов: * О практике передачи видеокассет, когда люди из Грузии просили снять их бывшие дома в Абхазии, чтобы просто увидеть их спустя десятилетия [1:48:57]. * О контактах между молодыми людьми, которые родились уже после войны, но стремятся найти общий язык [1:49:25]. «Когда заканчивается диалог, начинают говорить пушки», — констатирует Резо [1:49:40]. Для него важно, чтобы обе стороны нашли в себе силы признать ошибки, так как без этого «вендетта» будет продолжаться бесконечно, переходя от политики к личной мести [1:47:15]. ### Миф о «братстве» и право на партнерство [[JUMP:1:52:59]] Особое внимание Гигинеишвили уделяет деконструкции пропагандистских штампов о «братских народах». Он цитирует Лермонтова и его знаменитые строки из «Мцыри» о том, как «Божья благодать сошла на Грузию» под сенью дружеских штыков [1:53:12]. В советской школе эти стихи подавались как символ вечной дружбы, но сегодня они считываются иначе. Резо настаивает на том, что подлинная дружба возможна только на основе свободного выбора и равноправного партнерства, а не навязанного сверху чувства долга [1:52:59]. Он критикует формулировку «едина плоть» в контексте отношений двух стран, считая, что она лишает Грузию субъектности [1:53:38]. «Если у тебя есть сила, ты должен проявлять её в партнерстве», — говорит режиссер, подчеркивая, что время имперских «даров» безвозвратно прошло. ### Подвиг Патриарха Илии II [[JUMP:1:58:40]] Вспоминая трагические события войны 2008 года, Резо рассказывает историю о гражданском и духовном подвиге Католикоса-Патриарха всей Грузии Илии II. В разгар боевых действий, когда политики были бессильны, Патриарх лично отправился в зону конфликта [1:59:40]. Он использовал свой неоспоримый авторитет, чтобы вывезти тела погибших грузинских солдат, которые остались на поле боя. Резо сравнивает этот поступок с античным сюжетом, когда Приам приходит к Ахиллесу просить тело Гектора [2:00:19]. Патриарх сам обмывал погибших и организовывал их транспортировку, выполняя священный долг перед людьми, когда государство оказалось в коллапсе [2:00:33]. Этот пример для Гигинеишвили является высшим проявлением служения своему народу в самые темные времена. ### Жизнь в неврозе: страх как защита [[JUMP:2:01:15]] Завершая интервью, Резо описывает нынешнее мироощущение грузинского общества как состояние постоянного невроза. Это чувство обусловлено географической близостью угрозы: российские танки стоят в считанных километрах от Тбилиси [2:01:28]. Чтобы сделать эту ситуацию понятной для российского зрителя, он предлагает метафору: представьте, что сразу за МКАДом на Новорижском шоссе стоят чужие танки [2:02:05]. Режиссер признается, что живет в страхе, но не считает это слабостью: * Страх в данном случае — это защитный механизм, который не дает забыть о реальности [2:02:23]. * Это не парализующий ужас, а постоянная тревога из-за осознания, что «еще ничего не закончилось» [2:02:23]. Резо выражает робкую надежду, что эта трагическая глава в истории страны когда-нибудь завершится, хотя понимает, что мертвых не воскресить и горечь утрат останется с ними навсегда [2:03:17]. Несмотря на то, что он продолжает работать в Москве и дорожит своими связями там (о чем упоминалось ранее), его сердце и корни остаются здесь, в Грузии, которая отчаянно ищет мира и равноправия.