Как зарождается радикализм и почему человеческий мозг так легко поддается делению мира на «своих» и «чужих»? В рамках дискуссии на World Science Festival ведущие ученые-психологи и практикующие специалисты обсудили нейробиологические и эволюционные корни экстремизма. Особым гостем панели стал журналист Джери Ван Дайк, переживший плен у талибов и раскрывший изнутри психологию радикальных группировок.
🧠 Что такое экстремизм? Взгляд через призму науки и травмы 1:15
Пытаясь определить параметры дискуссии, участники сходятся во мнении, что экстремизм — это не просто статистическое отклонение, а глубокая психологическая трансформация. По мнению Джея Ван Бавела, экстремизм характеризуется жесткой, догматичной системой убеждений, когда человек начинает видеть мир исключительно в черно-белых тонах, полностью теряя восприятие полутонов. Кэтрин Портерфилд дополняет это определение с клинической точки зрения: для нее экстремизм — это воплощение или намерение воплотить в жизнь поведение, отражающее эти ультражесткие взгляды, причем это поведение почти всегда тяготеет к насилию или подавлению прав других людей.
Джонатан Хайдт предлагает взглянуть на проблему через призму социальной психологии, отталкиваясь от концепции homo economicus — рационального агента, действующего исключительно в собственных интересах. По мнению Хайдта, экстремальными можно назвать действия, которые выходят далеко за рамки личной выгоды и кажутся невероятно саморазрушительными: готовность пойти на арест, столкнуться с насилием или даже взорвать себя. При этом Хайдт призывает к осторожности, напоминая, что «экстремизм — это в некоторой степени то, что делают ваши враги», в то время как собственные радикальные порывы люди склонны идеализировать.
Эту идею подтверждают исследования Ван Бавела, автора научной работы о психологии ненависти. Джей Ван Бавел отмечает, что ключевым отличием глубокой ненависти от обычного сильного неприятия является примесь морали. Исследователи проанализировали контент сайтов 50 различных групп ненависти (которые одними из первых воспользовались возможностями интернета) и обнаружили, что их язык насквозь морализирован. Радикалы не считают себя злодеями; напротив, по словам Ван Бавела, они видят себя добродетельными защитниками определенного набора ценностей.
🐝 Эволюционный «улей»: почему мы рождены трибалистами 4:35
Для объяснения природы радикализма Джонатан Хайдт предлагает перевернуть привычную оптику. По его мнению, развитая западная секулярная цивилизация, возникшая в последние пару веков, является аномалией, тогда как истинная природа человека глубоко трибальна. На протяжении всей археологической истории люди раскрашивали кожу, танцевали у костров, поклонялись тотемам и вели ожесточенную межгрупповую борьбу. Хайдт ссылается на книгу Барбары Эренрайх «Dancing In the Streets» («Танцы на улицах»), где описывается, что европейские исследователи во всех уголках планеты заставали одну и ту же картину — ритмичные ритуальные танцы у костра, объединяющие общину. Развитое коммерческое общество, сфокусированное на торговле и деньгах, превратило нас в секулярных существ и временно приглушило этот экстремизм, но при определенных условиях первобытные механизмы включаются снова.
В своей книге «The Righteous Mind» («Праведный разум») Хайдт утверждает, что человеческая природа — это продукт многоуровневого отбора. Несмотря на критику со стороны сторонников Ричарда Докинза, считающих многоуровневый отбор ересью, Хайдт настаивает, что индивидуальный отбор сделал нас эгоистичными и заставил конкурировать внутри группы. Однако сотни тысяч лет межгрупвого насилия сформировали «пчелиный» слой нашей психики. Выжили те группы, которые обладали генетическими и культурными адаптациями (прежде всего религией), заставлявшими их работать как единый улей, быть яростными в войне и способными к кооперации в тяжелые времена.
Этот феномен «включения улья» (hive switch) ярко описан в книге Уильяма Макнила «Keeping Together in Time» («Держаться вместе в ногу»). Макнил вспоминает, как во время службы в Техасе в 1940–1941 годах солдаты из-за нехватки оружия целыми днями маршировали с палками под палящим солнцем. Уже через пару дней синхронное движение порождало опыт самотрансценденции — упоительное ощущение потери собственного «я» и слияния с подразделением. Хайдт также приводит цитату из книги Джесси Гленна Грея «The Warriors» («Воины»), описывающую это растворение эго в бою: индивидуальное «мое» становится «нашим», личная судьба теряет значение, а готовность к самопожертвованию облегчается верой в бессмертие общины, которая продолжит жить в боевых товарищах [17:55 - 18:12].
🪙 Эксперимент с монеткой и нейробиология вражды 19:49
Исследования Джея Ван Бавела показывают, насколько легко активируется этот эволюционный «переключатель улья». В так называемых исследованиях минимальных групп достаточно просто подбросить монетку и разделить аудиторию на «красную» и «синюю» команды. Без какого-либо предварительного взаимодействия люди мгновенно начинают демонстрировать большую симпатию к членам своей группы. Как подчеркивает Ван Бавел, люди уникальны среди приматов тем, что готовы проявлять просоциальное поведение и кооперироваться с абсолютно анонимными членами своей группы, которых они никогда не видели. Ни один другой примат на это не способен.
Ученые помещали участников таких экспериментов в томограф для измерения активности мозга. Выяснилось, что уже через несколько минут после случайного деления на группы автоматические низкоуровневые реакции в миндалевидном теле (амигдале), отвечающей за обнаружение важных стимулов, начинают перестраиваться. Мозг переключается с привычных категорий на паттерн «свой — чужой» на основании простого броска монетки. Более того, недавнее исследование Ван Бавела показало, что те же самые паттерны активации мозга, которые реагируют на «красную» и «синюю» команды после подбрасывания монетки, активируются, когда американцы думают о политике в категориях демократов и республиканцев. Таким образом, корни политических, национальных, спортивных и религиозных расколов укоренены в базовой архитектуре нашего мозга.
Однако Кэтрин Портерфилд призывает не забывать об индивидуальной психологии развития. По ее мнению, сам по себе трибализм не ведет к насилию автоматически: если разделить комнату на группы и приказать драться, большинство откажется. Портерфилд считает, что готовность совершить насилие закладывается в детстве. Если ребенок растет в атмосфере страха, деградации и унижения (например, наблюдая, как отец жестоко избивает мать), в его мозг намертво вшивается ощущение, что окружающие — это источник опасности. На такую подготовленную почву радикальные идеи, по метафоричному выражению Портерфилд, «нарастают как морские уточки». Благополучного подростка невозможно убедить пойти убивать людей, потому что его идентичность не резонирует с чувством глубокой соматической униженности.
📱 Цифровые эхо-камеры и монетизация ярости 27:08
Современные технологии стали катализатором худших проявлений нашей племенной природы. Джей Ван Бавел совместно с коллегами (Билли Брэди, Джулианом Уиллсом и Джоном Джостом) провел исследование, проанализировав более полумиллиона твитов, в которых обсуждались острые политические темы: однополые браки, изменение климата и контроль над оружием.
Результаты оказались ошеломляющими:
- Использование морально-эмоциональных слов (таких как «гнев», «ненависть», «презрение») увеличивало вероятность ретвита на 15–20% за каждое дополнительное слово.
- Этот вирусный контент распространяется исключительно внутри изолированных эхо-камер. Алгоритмы позволяют легко определить политические взгляды пользователя по тому, кого он читает: подписка на Барака Обаму и Хиллари Клинтон указывает на либерализм, а на Дональда Трампа и Джорджа Буша — на консерватизм.
В другом исследовании, проведенном совместно с Миной Чикара, Ван Бавел демонстрировал людям карты таких разделенных социальных сетей. Оказалось, что созерцание расколотого сетевого графа мгновенно снижает эмпатию к «чужакам». Если же показать людям интегрированную сеть с пересекающимися связями, уровень эмпатии к аутгруппе резко возрастает. Таким образом, сама визуализация раскола в медиа усугубляет проблему, запускающая негативную спираль взаимного отчуждения [29:25 - 29:42].
Джонатан Хайдт называет происходящее «гигантским провалом рынка» социальных коммуникаций. В онлайн-среде возникли колоссальные негативные экстерналии: подростки и взрослые ищут престиж внутри своей группы, а самый простой способ получить его в соцсетях — максимально жестоко, цинично и изощренно атаковать «чужого» [32:50 - 33:05]. При этом атакующий не несет никакой ответственности за страдания жертвы. По мнению Хайдта, целое поколение воспитывается в культуре, где коммуникация служит не для диалога, а для демонстративного проявления лояльности своему племени перед цифровой аудиторией. Хайдт делится личной историей о своей восьмилетней дочери, которая, сидя на диване с планшетом, сама попросила: «Папа, забери у меня iPad, я не могу оторвать глаз». По мнению Кэтрин Портерфилд, для уязвимых подростков с детскими травмами эта среда губительна: они сидят в своих комнатах под непрерывным потоком токсичного языка, подпитывающего их чувство обиды, пока интернет-вербовщики напрямую не призывают их перейти к действиям [31:35 - 32:19].
🪆 Размытие человечности: как мозг стирает разум врага 37:32
Одним из самых пугающих нейробиологических механизмов экстремизма является дегуманизация на уровне восприятия. В исследовании Леора Хакеля и Кристин Лузер, проведенном в лаборатории Ван Бавела, использовалось специальное программное обеспечение для плавного морфинга изображений от 100% человеческого лица до 100% лица неодушевленной куклы [37:45 - 37:59].
Результаты показали прямую связь между групповой идентичностью и восприятием наличия разума:
- Если лицо принадлежало члену «чужой» группы, испытуемые начинали видеть в нем человека только тогда, когда степень «человечности» на картинке достигала в среднем 60%.
- Если же лицо принадлежало члену «своей» группы, этот порог снижался до 55% — то есть для признания наличия разума у «своего» требуется меньше визуальных доказательств.
- Этот эффект был зафиксирован только среди студентов NYU, которые обладали высоким уровнем идентификации со своим университетом.
По мнению Ван Бавела, этот механизм лежит в основе исторических трагедий, таких как геноцид в Руанде или преступления нацистской Германии, где пропаганда намеренно сравнивала людей с крысами или тараканами, отключая естественный барьер перед убийством [39:10 - 39:24]. Джей Ван Бавел напоминает, что в ходе Первой мировой войны лишь ничтожная часть солдат в траншеях реально стреляла на поражение, видя лица врагов [39:40 - 39:53]. Человеку психологически невероятно трудно нажать на курок, глядя в глаза другому человеку, поэтому современным армиям приходится тратить огромные усилия на специальную подготовку стрелков [39:53 - 40:09]. Соцсети же, убирая физический контекст и мимику, превращают дегуманизацию в секундное дело.
👳 Хроники предательства: 45 дней в плену у Талибана 57:57
Чтобы проиллюстрировать, как эти теоретические выводы работают в условиях реального экстремизма, на сцену был приглашен американский журналист Джери Ван Дайк, который в 2008 году провел 45 дней в плену у группировки Талибан. Ван Дайк имеет уникальный опыт: еще в начале 1980-х годов он работал репортером The New York Times в Афганистане и буквально жил бок о бок с моджахедами, которые сегодня возглавляют Талибан [58:27 - 58:46]. Во время съемок фильма «Война Чарли Уилсона» он лично общался с конгрессменом Уилсоном в Марокко, обсуждая Джалалуддина Хаккани — человека, который спас жизнь Ван Дайку трижды в 1980-е, а позже возглавил одну из самых смертоносных террористических сетей в мире («Сеть Хаккани») [59:02 - 1:01:14].
В 2008 году Ван Дайк отправился в пакистанскую «зону племен» по заданию книжного издательства, чтобы найти Хаккани [59:45 - 1:00:14]. Отрастив длинные волосы и бороду, он совершил четыре успешные поездки, доверяя слову талибов, но во время пятого перехода границы был предан [1:01:33 - 1:01:57]. Перед расставанием афганский проводник обнял и поцеловал журналиста в щеку, пожелав «Иди с Богом» [1:02:15 - 1:02:32]. Как позже объяснил Ван Дайку психиатр из ФБР, именно это предательство со стороны тех, кого ты считал друзьями, является главной причиной тяжелейших форм ПТСР [1:02:46 - 1:03:02].
Ван Дайка захватили боевики в черных тюрбанах (он напоминает, что слово «Талибан» — это множественное число от «талиб», что на персидском и пушту означает «искатель Бога») [1:03:36 - 1:03:50]. Его связали, надели повязку на глаза и бросили в комнате в горах [1:04:04 - 1:04:29]. Первый вопрос, который ему задали в этой жесткой племенной культуре, звучал так: «Кто твой отец? Кто твой дед?» [1:04:44 - 1:05:10]. Ван Дайк отмечает, что пакистанские власти уничтожили около тысячи традиционных племенных лидеров, и на этом вакууме Аль-Каида и Талибан начали строить новую «умму» — искусственное тотальное племя, основанное не на крови, а на радикальной идеологии [1:05:10 - 1:05:24].
Журналист пережил имитацию казни. Командир боевиков взял его собственную маленькую камеру Sony и спросил, как ее включить, чтобы заснять убийство [1:06:27 - 1:06:58]. Боевики достали огромный нож, которым обычно режут овец и буйволов. В отличие от Джеймса Фоли, Стивена Сотлоффа и Питера Кассига, которых позже казнили на камеру, Ван Дайку сохранили жизнь [1:07:27 - 1:07:45]. Ван Дайк вспоминает, что самое сложное было держать спину ровно; Фоли и Сотлофф держали подбородки высоко и смотрели убийцам в глаза. Он выжил, потому что тоже посмотрел главарю в глаза и согласился принять свою судьбу.
В условиях плена, по словам журналиста, все превращается в примитивный рептильный мир, где люди яростно делят еду и пространство, а всякая солидарность исчезает — каждый борется только за свое выживание [1:08:10 - 1:08:28]. Спустя годы, в апреле 2015 года, Ван Дайк тайно и в одиночку вернулся в регион, чтобы встретиться с лидерами «Сети Хаккани» и понять, кто именно его похитил [1:10:42 - 1:11:09]. Хаккани встретил его дружески, напомнив об их совместном прошлом, что позволяет журналисту сегодня выступать посредником в переговорах по освобождению американских заложников [1:11:18 - 1:11:57]. По мнению Ван Дайка, максима «для кого-то террорист, а для кого-то — борец за свободу» абсолютно реальна.
📉 Поиск выхода: институты, инклюзия и цена инакомыслия 23:22
Обсуждая пути преодоления кризиса, спикеры разошлись в степени своего оптимизма. Джонатан Хайдт настроен скептически относительно устойчивости американской демократии. По его мнению, если еще несколько лет назад вероятность распада США казалась ничтожной, то сегодня он оценивает шансы сохранения государства в текущем виде в ближайшие 50 лет всего в 70–80% [43:38 - 43:51]. Хайдт считает, что в послевоенной Америке действовали мощные центростремительные силы (единая медиасреда, контролируемая иммиграция), удерживавшие огромную разнородную страну вместе [44:40 - 44:57]. Сегодня же доверие подорвано, в том числе из-за насаждения «политики идентичности» в школах и университетах, когда детей учат видеть друг в друге членов расовых или гендерных категорий вместо построения надгрупповой общности.
Хайдт ссылается на статью Нила Гросса в The New York Times, подтверждающую, что в больших и разнообразных странах поддерживать демократические процессы невероятно сложно. Примером успешного преодоления расового раскола Хайдт называет американскую армию, которая после тяжелейшего кризиса расизма в 1970-х годах внедрила жесткую систему общей идентичности, описанную в книге «All That We Can Be» [1:13:56 - 1:14:22]. Джери Ван Дайк добавляет, что армейская солидарность работает на тех же механизмах, что и у талибов, включая использование дегуманизирующих ярлыков для врагов («гуки» во Вьетнаме, «хаджи» в Афганистане), которые неизбежно рождаются в пылу реального боя [1:14:47 - 1:15:41].
Джей Ван Бавел, напротив, сохраняет оптимизм. Как гражданин Канады, он приводит в пример функционирующую модель канадского мультикультурализма, где национальная идентичность успешно сочетается с сохранением и уважением локальных культурных особенностей [49:03 - 25:32]. Ван Бавел считает, что наше общее ощущение катастрофы проистекает из-за медийного фокуса на ничтожном проценте экстремистов, тогда как 60–70% населения составляют умеренные люди в центре [50:37 - 50:51]. Он предлагает прагматичные технологические решения для снижения радикализма в соцсетях посредством введения элементов интерфейсного трения:
- Добавление кнопки «не нравится» (dislike) для мгновенной социальной деноминации токсичных постов.
- Усложнение процесса ретвита (возврат к двухэтапному механизму), чтобы заставить пользователей задействовать рациональное мышление вместо мгновенной эмоциональной реакции.
Однако главным препятствием для самоисцеления общества остается жестокое подавление инакомыслия внутри самих групп. Отвечая на вопрос из зала, Джей Ван Бавел сослался на свежие политологические исследования, показывающие, что группы наказывают внутренних диссидентов так же жестоко, как и внешних врагов. В качестве примера из американской политики он приводит сокрушительное падение рейтингов и травлю республиканцев Джона Маккейна и Джеффа Флейка, когда те осмелились выступить с критикой партийного мейнстрима и Дональда Трампа [1:16:35 - 1:16:49]. Конструктивное инакомыслие необходимо для спасения групп от саморазрушения, но человеческая психология эволюционно настроена на изгнание тех, кто ставит под сомнение единство «улья».
