В интервью для медиаплатформы Big Think известный социальный психолог Джонатан Хайдт анализирует причины уязвимости современного молодого поколения. Исследователь объясняет, почему чрезмерная родительская опека, ранний доступ к социальным сетям и изменения в школьной системе лишили детей необходимой независимости. Центральной темой беседы становится поиск путей преодоления психологического кризиса среди молодежи через когнитивные практики и переосмысление культуры инклюзивности.
🌐 Поколение 1995 года: угасание независимости 0:00
Каждое старшее поколение склонно ворчать на молодежь, однако в случае с детьми, рожденными в 1995 году и позже, социальные психологи фиксируют аномально резкий и внезапный сдвиг в поведении.
По наблюдениям эксперта, эти молодые люди кардинально отличаются от предыдущих поколений:
- Они тратят значительно меньше времени на личные встречи и прогулки с друзьями.
- Реже получают водительские удостоверения, реже ходят на свидания и употребляют алкоголь.
- Гораздо меньше работают ради собственного заработка.
Вместо этого подростки проводят колоссальное количество времени на своих кроватях, взаимодействуя с миром исключительно через экраны гаджетов. Это первое в истории поколение, получившее доступ к социальным сетям в критически раннем возрасте — примерно в 13 лет.
Параллельно с цифровизацией изменилась и образовательная среда. В школах резко выросла доля контента, направленного на борьбу с буллингом, а контроль со стороны взрослых стал тотальным. Детство поколения Z пришлось на эпоху после терактов 11 сентября 2001 года. В этот же период из-за принятия образовательной программы No Child Left Behind («Ни одного левого ребенка») школы сократили время на перемены и свободные игры, сместив фокус на стандартизированное тестирование в начальных классах.
В результате представители поколения Z оказались лишены опыта самостоятельных действий. Джонатан Хайдт подчеркивает, что их воспитали в условиях так называемой «моральной зависимости». Рядом с ребенком всегда присутствовал взрослый, готовый разрешить любую проблему. Когда детей систематически оберегают от малейших неприятностей, конфликтов, обид, дразнилок или социального исключения, их нервная система не закаляется. Общество своими руками создает слабых, легко ранимых и быстро опускающих руки людей.
🛑 Паранойя безопасности и «худшая мама Америки» 1:21
Парадокс ситуации заключается в том, что изоляция детей происходила на фоне беспрецедентного снижения уровня преступности в США. В 1990-е годы, когда американская жизнь становилась все более безопасной, общество внезапно охватила паника. Родители начали панически бояться, что стоит им на секунду отвернуться, как ребенка похитят.
Этот страх активно подогревался кабельным телевидением еще с 1980-х годов. На экранах то и дело крутились громкие сюжеты о киднеппинге и пугающая статистика о том, что ежегодно бесследно исчезают 50 тысяч детей, причем зачастую из благополучных и спокойных районов. Внушаемый медиа девиз «не разговаривай с незнакомцами» превратился в паранойю.
Именно в 1990-х годах детей в США фактически заперли под замок. Появилось негласное правило: ребенок не должен находиться на улице без присмотра взрослых вплоть до 14–15 лет.
Ярким примером абсурдности этих норм стала история журналистки Ленор Скенази, автора книги Free-Range Kids («Дети свободного выгула»). В 2009 году она прославилась на всю страну под ярлыком «худшей мамы Америки» за то, что разрешила своему девятилетнему сыну самостоятельно проехаться в нью-йоркском метро. Мальчик не просто благополучно добрался до дома, он был в восторге от осознания собственной самостоятельности.
По мнению Джонатана Хайдта, современная культура воспитания полностью экспроприировала у детей важнейший период развития — возраст с 8 до 12 лет. Исторически именно в эти годы дети учились независимости, искали приключения и конструировали плоты. Сегодня же им разрешают проявить самостоятельность слишком поздно — буквально за пару лет до колледжа.
Приезжая в университет, вчерашние школьники оказываются абсолютно не готовы к реальной жизни. Не имея опыта автономного решения проблем, они продолжают искать защиты у взрослых. Студенты начинают мыслить исключительно категориями «безопасности» и «опасности», требуя от руководства вузов наказать кого-то за неприятные слова или ограбить их от прочтения определенных книг. Молодые люди сами признают свою уязвимость, используя лексику травмы, слабости и триггеров.
🧠 Культ триггеров и когнитивно-поведенческая терапия 3:07
Понятие «триггер» в современном контексте приобрело деструктивный характер. По сути, соглашаясь с тем, что какое-то слово способно нанести психологическую травму, человек признает: внешние триггеры полностью контролируют его нервную систему, порождая страх и тревогу. Социальный психолог убежден, что учить детей видеть вокруг себя одни лишь триггеры — это катастрофическая ошибка. Вместо этого молодое поколение нужно готовить к жизни в мире, который физически безопасен, но переполнен оскорбительными высказываниями и чуждыми идеями, особенно на просторах интернета.
Чтобы вырастить поколение, способное справляться с многообразием мира, необходимо привести образовательные практики в соответствие с базовыми психологическими принципами. Человеческой природе свойственны предвзятость подтверждения, мотивированное рассуждение, трайбализм и черно-белое мышление. Задача образования — минимизировать эти проявления.
Романтический совет «всегда доверяй своим чувствам» на поверку оказывается ложным. Мудрецы древности давно заметили, что мы реагируем не на сам мир, а на то, как мы его воспринимаем. Античный философ-стоик Эпиктет утверждал: нас расстраивают не сами вещи, а наши интерпретации этих вещей. Наш мозг постоянно генерирует поток тревожных мыслей, которые трудно остановить.
В университетской же среде студентов, напротив, поощряют идти на поводу у своих эмоций. Если молодой человек чувствует себя оскорбленным, это автоматически приравнивается к тому, что на него совершили нападение, а правильность этого чувства даже не подвергается сомнению. Однако истинная мудрость и критическое мышление заключаются в умении сделать паузу и поискать другие интерпретации происходящего.
Эффективным инструментом для этого служит когнитивно-поведенческая терапия (КПТ). Она обучает людей базовым навыкам проверки своих чувств и поиску объективных доказательств. В КПТ четко классифицированы около 15 основных ментальных искажений, среди которых:
- Катастрофизация (преувеличение масштаба негативных последствий);
- Черно-белое мышление (восприятие реальности в полярных категориях);
- Навешивание ярлыков;
- Чтение мыслей окружающих.
Еще в 1960-х годах психиатр Аарон Бек заметил, что люди, страдающие от депрессии и тревожности, склонны выстраивать систему взаимоподкрепляющих деструктивных убеждений: «я плохой», «мир ужасен», «мое будущее безнадежно». Если помочь пациенту скорректировать мышление и разрушить эти когнитивные паттерны, депрессия отступает.
Джонатан Хайдт отмечает, что КПТ по своей эффективности сопоставима с другими методами (например, медитацией), но ее гораздо проще освоить на практике, и люди реже бросают занятия. Учитывая беспрецедентный рост уровня депрессии и тревожности в современном обществе, базовым навыкам КПТ необходимо обучать каждого школьника и студента.
⚔️ Трайбализм и два лица политики идентичности 6:30
Человек как биологический вид эволюционировал в рамках небольших племенных сообществ, которые находились в непрекращающейся борьбе за выживание с другими группами. Человеческая природа филигранно отточена под внутригрупповой конфликт и ведение межплеменных войн. Даже преодолев этот исторический этап, люди подсознательно жаждут трайбализма, из-за чего и были придуманы командный спорт или студенческие братства.
В здоровом проявлении это может быть развлечением, но в деструктивном — приводит к расизму и ксенофобии. К сожалению, в ряде американских школ и университетов учебные программы сегодня выстроены так, что они подталкивают студентов искать новые бинарные разделения между людьми. При этом создается жесткая дихотомия: те, кто находится на вершине условной иерархии, маркируются как «плохие», а те, кто внизу — как «хорошие».
Обсуждая феномен политики идентичности, Джонатан Хайдт призывает разделять ее формы. Сама по себе организация людей по какому-либо признаку (будь то ЛГБТ-студенты, темнокожие американцы или женщины) для защиты своих групповых интересов абсолютно легитимна. Главный вопрос заключается в том, на каких принципах строится это объединение. История США знает два кардинально различающихся подхода:
- Политика идентичности на основе общей гуманности. Этот вектор олицетворял Мартин Лютер Кинг. Суть подхода — «очертить более широкий круг», сделать акцент на том, что у нас общего как у граждан и людей. И уже на этом основании заявить, что права некоторых наших братьев и сестер ущемляются, им отказывают в равном доступе к возможностям и человеческом достоинстве. Эта стратегия доказала свою эффективность в гораздо более суровые исторические эпохи.
- Политика идентичности на основе общего врага. Этот подход апеллирует к древнему бедуинскому принципу: «я против своего брата; я и мой брат против нашего двоюродного брата; я, мой брат и двоюродный брат против чужака». Социальная психология доказывает, что попытка сплотить группу против внешнего врага, назначенного виновником всех бед — это крайне опасная траектория для мультиэтнического общества.
По мнению исследователя, насаждение концепции «общего врага» в стенах университетов, где люди, напротив, должны учиться работать сообща — это настоящее безумие. Если цель организации состоит в повышении разнообразия (diversity) и инклюзивности, необходимо целенаправленно гасить племенные настроения и подчеркивать общность человеческой природы. Попытки же сплотить всех на платформе борьбы против тех, кто обладает властью и привилегиями, стравливая одну расу с другой или один гендер с другим, полностью разрушают саму идею инклюзивной среды. Чем сильнее людей стимулируют делить окружающих на «абсолютное добро» и «абсолютное зло», тем менее возможным становится построение гармоничного общества.
