Налоги морально идентичны вооруженному ограблению, однако мы наделяем государство аурой легитимности, в которой отказываем любому уличному преступнику. Чтобы выжить внутри этой институционализированной лжи, необходимо отбросить интеллектуальный цинизм в пользу «стратегии идиота» — бескомпромиссной искренности, обнажающей посредственность тех, кто мнит себя властью. В мире коллективных наказаний и лингвистических манипуляций радикальная доброта и отказ позволять кому-либо говорить от вашего имени остаются единственными подлинными актами протеста.
🐷 Тоталитаризм, героизм и отказ от цинизма 0:42
Разговор Лекса Фридмана с Майклом Мэлисом начинается с обсуждения одной из самых значимых антиутопий XX века — повести Джорджа Оруэлла «Скотный двор». Для Мэлиса это произведение не просто сатира на советскую Россию, а универсальное исследование природы власти и того, как революционные мечты о равенстве неизбежно трансформируются в жестокую иерархию . На провокационный вопрос Лекса о том, кем бы Майкл хотел быть на этой ферме, тот, цитируя Мильтона, отвечает: «Лучше править в аду, чем прислуживать в раю» . Этот выбор в пользу свиней — правящего класса — подчеркивает его реалистичный взгляд на динамику тоталитарных систем.
Майкл Мэлис выделяет трех мыслителей, которые проявили исключительное мужество, критикуя тоталитаризм «слева»: Эмму Гольдман, Альбера Камю и самого Оруэлла . Он отмечает, что выступать против своих единомышленников гораздо сложнее, чем критиковать идеологических врагов, так как «свои» неизбежно объявят тебя предателем дела . В частности, он вспоминает опыт Эммы Гольдман, которая после депортации в Советскую Россию в 1919 году в ужасе обнаружила, что революция подавляет свободу личности . Её диалог с Лениным, в котором тот назвал свободу слова «буржуазной выдумкой», стал поворотным моментом, приведшим к её полному разочарованию в советском эксперименте .
Героизм как акт тихого неповиновения 8:39
Обсуждая природу сопротивления, Мэлис предлагает переосмыслить понятие героизма. В западной культуре оно часто неразрывно связано с мученичеством, однако Майкл видит героизм в способности сохранять верность человеческим ценностям в условиях экстремального давления . Он приводит в пример историю из очереди в концлагерь Аушвиц: когда эсэсовец спрашивал возраст ребенка, мать ответила «14», но охранник, вопреки правилам, тихо подсказал ей: «Ему 12» . Этот акт мелкого, почти незаметного неповиновения системе ради спасения жизни и есть истинное проявление человечности.
Однако Мэлис предостерегает от поверхностных оценок чужой храбрости. Он критикует тех, кто призывает людей к открытому восстанию против тоталитарных режимов, не учитывая цену такого поступка. Тоталитарные системы, такие как сталинский СССР или современная Северная Корея, мастерски используют семейные узы для подавления воли . Майкл напоминает, что при Сталине НКВД практиковал допросы, на которых перед обвиняемым лежал смертный приговор его ребенку . В таких условиях «каждый человек становится трусом», и осуждать это из комфорта свободного общества — верх лицемерия.
Коллективное наказание в Северной Корее 11:29
Особое внимание в беседе уделяется феномену «наказания трех поколений» в Северной Корее — системе, установленной Ким Ир Сеном . В этой стране семья считается базовой ячейкой общества не в плане поддержки, а в плане ответственности: за «грех» одного человека расплачиваются его родители и дети. Майкл подчеркивает, что для западного сознания такая концепция почти непостижима .
Эта практика делает невозможным классическое понимание индивидуального героизма. Мэлис утверждает, что в условиях, когда за твой протест будут пытать твою мать, молчание не является признаком слабости. Напротив, он призывает ценить «тихий» героизм в повседневной жизни:
- Верность своим добродетелям без стремления к публичности ;
- Способность сделать чей-то день особенным, например, пригласив одинокого человека на ужин в его день рождения ;
- Заботу о слабых или старых животных, которые никому не нужны .
Эти малые дела «двигают стрелку» мира в сторону добра без пафоса самопожертвования.
Отказ от цинизма в пользу надежды 18:43
Завершая этот сегмент беседы, Мэлис обращается к философии Альбера Камю и его концепции абсурдизма. Он категорически отвергает цинизм, называя его «ложью», за которой прячется отчаявшийся человек . По мнению Мэлиса, интеллектуальные элиты часто навязывают идею о том, что только мрачное, деструктивное и «скрученное» искусство является глубоким и легитимным, в то время как радость и простые человеческие чувства объявляются наивными .
Мэлис иллюстрирует свой взгляд на жизнь через метафору «чистого холста» на мольберте посреди гор . Один человек может расстроиться из-за того, что холст пуст и жизнь бессмысленна, но другой увидит в этом бесконечную возможность для творчества. Другая важная метафора — «банкет жизни» . Майкл сравнивает жизнь с роскошным пиром, где накрыты столы с лучшими блюдами. Спрашивать о «десерте» (загробной жизни), игнорируя богатство текущего момента, — это оскорбление самого дара существования .
Несмотря на то, что жизнь может казаться абсурдной, Мэлис настаивает на том, что она «чудесна» . Он призывает верить в возможность добра и счастья, не считая это признаком инфантильности. Для него отказ от цинизма — это не наивность, а осознанный выбор мудрого человека, понимающего ценность каждого момента на этой земле.
🕯 Трагедия крови и власть посредственностей 25:11
Наследие войны: между голодом и истреблением 26:32
Для Лекса Фридмана и Майкла Мэлиса история Второй мировой войны — это не сухие факты из учебников, а глубоко личная, почти физическая память. Разговор переходит к трагической дате: 22 июня 1941 года, началу операции «Барбаросса» . Лекс вспоминает советскую песню, которая преследует его с детства: «В четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война» . Эта пугающая точность времени — четыре утра — символизирует момент, когда обычная жизнь мгновенно превращается в ад.
Оба собеседника подчеркивают свою идентичность как российских евреев, чьи предки оказались в эпицентре катастрофы. Мэлис отмечает, что для их семей в тот момент не существовало полутонов: между ними и тотальным уничтожением стояла только Красная армия . Это принципиально иной уровень экзистенциальной угрозы, который трудно понять западному человеку. Если поражение Америки во Вьетнаме означало политический кризис и «груз тел» погибших солдат, то поражение СССР для их семей означало бы 100% вероятность садистского убийства всех родственников без исключения .
Жизнь в условиях тоталитаризма — это выбор из двух зол. Мэлис описывает реальность того времени:
- Постоянный страх перед тайной полицией и доносами друзей .
- Многочасовые очереди за хлебом и хронический голод.
- Ощущение себя узником в собственной стране.
Тем не менее, для тех, кто столкнулся с нацизмом, эта ужасающая советская действительность казалась «бесконечно лучшей альтернативой» . Майкл делится воспоминаниями своей бабушки, которая рассказывала, что в состоянии крайнего голода человеческий мозг отключает всё лишнее: остается только одна мысль — «хлеб, хлеб, хлеб» . Он упоминает и болезненную семейную историю своей бабушки Софии: во время одного из налетов её мать (прабабушка Майкла) буквально прикрыла своим телом её брата, оставив Софию незащищенной — момент «выбора Софи», который наложил отпечаток на всю её жизнь .
Ранее в разговоре они касались того, как важно сохранять надежду даже в самые темные времена, но здесь Мэлис подчеркивает: невозможно до конца осознать этот опыт, пока он не станет тотальностью твоей среды обитания .
Банальность зла: когда ничтожества получают власть 42:33
Анализируя природу террора, собеседники приходят к концепции «банальности зла», сформулированной Ханной Арендт. Мэлис утверждает, что самый страшный вид зла исходит не от идейных монстров, а от посредственностей, получивших хотя бы каплю власти . Это мелкий чиновник, который наслаждается тем, что заставляет мать «плясать» перед ним ради лекарства для больной дочери, просто чтобы впервые в жизни почувствовать себя сильным .
Ярчайшим примером такого «злого ничтожества» Майкл называет румынского диктатора Николае Чаушеску . В отличие от Сталина (которого Мэлис называет «крутым парнем» и грабителем банков в прошлом) или интеллектуала Ленина, Чаушеску был ограниченным человеком, простым «дурачком» . Посетив Северную Корею, он попытался насадить аналогичный культ личности в Румынии, заставляя людей строить гигантские дворцы, пока в стране не было электричества .
Мэлис описывает внешность Чаушеску как человека, который в нормальных условиях едва ли справился бы с работой на почте, но в системе тоталитаризма этот «недоучка» стал вершителем судеб, ответственным за массовые смерти и террор секретной полиции . Его падение было столь же стремительным: Мэлис с восторгом вспоминает кадры его последней речи, когда толпа впервые начала гудеть, и на лице диктатора отразилось полное непонимание происходящего .
В этом контексте Лекс Фридман пытается найти искру человечности, предполагая, что героизм — это акт восстания против посредственности и конформизма даже в мелочах . Однако Майкл занимает более циничную позицию. Он выдвигает пугающую гипотезу:
- У многих людей фактически «нет души» или совести в том смысле, который предполагает критическое мышление .
- Они не способны на моральный выбор, если он сопряжен с риском.
- Их естественное состояние — следовать приказам, какими бы абсурдными они ни были.
В качестве доказательства Мэлис приводит пример из реалити-шоу «Scare Tactics», где охранник, видя людей, в страхе убегающих из здания и заявляющих о пытках, просто хладнокровно загонял их обратно, потому что «такова его работа» . Это отсутствие эмпатии и слепое следование инструкциям, по мнению Мэлиса, и есть фундамент, на котором держатся самые жестокие режимы в истории.
🕊️ Совесть, искренность и искусство абсурдной радости 56:51
Совесть как основа человеческой сущности 56:51
В основе человеческой природы лежит не только инстинкт выживания, но и то, что Майкл Мэлис называет внутренней подотчётностью перед самим собой. Размышляя об актах тихого неповиновения (тема, затронутая ранее в контексте героизма), Мэлис подчёркивает, что именно совесть отделяет человека от «декораций» — тех, кто просто плывёт по течению.
В качестве иллюстрации разрушительной силы совести Мэлис приводит историю из телешоу 90-х годов . Бывшая школьная красавица рассказывала о травле, которой её подвергал капитан футбольной команды: однажды он набросал ей в волосы маринованные огурцы, и этот запах преследовал её годами, разрушая самооценку . Когда обидчика, ставшего обычным «семейным парнем», вывели в студию, он даже не помнил этого эпизода. Однако, осознав масштаб причинённой боли, он был буквально парализован «калечащим чувством вины» . Мэлис отмечает, что это худшее состояние — осознавать, что ты совершил зло просто так, походя, не имея на то даже рациональной причины вроде нужды или защиты семьи.
Опираясь на идеи Альбера Камю, Майкл утверждает: совесть — это то, что делает нас людьми . Многие ошибочно полагают, что взросление — это синоним цинизма и готовности жертвовать ценностями ради комфорта. Однако истинная человечность проявляется в способности испытывать дискомфорт от собственных неверных поступков. Мэлис признаётся, что старается поступать правильно не из врождённой добродетели, а из «эгоистичного» желания избежать многолетних мук совести . В его понимании, агрессия оправдана только как контратака . Даже будучи резким в публичном пространстве, он призывает сохранять осознанность: если все вокруг считают нормой личные нападки, это не значит, что такая модель поведения нормальна для человека с развитой совестью .
Психология агрессии и риск искренности 1:00:07
Обсуждая культуру общения в социальных сетях, Лекс Фридман и Майкл Мэлис разбирают феномен интернет-агрессии. Лекс признаётся, что его стратегия — осознанная искренность, которая иногда граничит с наивностью или клише . Он сознательно выбирает говорить простыми словами о красоте и любви, понимая, что это делает его уязвимым для насмешек. В мире, где принято быть «слишком крутым для школы» и скрываться за сложной иронией, искренность выглядит как аномалия .
Майкл дополняет это наблюдением о «синдроме баблгама» . Он замечает, что даже самый безобидный пост на нейтральную тему может вызвать шквал яростной ругани. В таких случаях Мэлис часто отвечает: «Я бы хотел, чтобы твои родители были к тебе добрее» . Это не сарказм, а анализ: если человек взрывается ненавистью из-за пустяка в разговоре с незнакомцем, значит, его когда-то научили, что это единственный способ получить внимание или защититься .
Разбирая мотивацию «хейтеров», Мэлис использует аналогию с Энди Уорхолом. Когда люди говорят, что нарисовать банку супа и стать миллионером — это легко, Майкл спрашивает: «Так почему вы этого не делаете?» . Агрессия часто проистекает из того, что чужой успех противоречит картине мира критика. Если «бездарный» (в их глазах) человек добивается успеха, это вызывает у них экзистенциальную тревогу, ведь тогда их собственное бездействие не имеет оправданий .
Абсурдистский взгляд на радость в жизни 1:08:09
Завершая блок о внутреннем мире, собеседники переходят к разграничению понятий «радость» и «любовь». По мнению Мэлиса, радость — это более доступное и повседневное состояние, которое можно найти даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, если использовать абсурдистский подход .
Классический пример «абсурдной радости» от Мэлиса — катастрофически неудачный ужин в ресторане .
Вместо того чтобы злиться, Майкл предлагает воспринимать это как «живой анекдот». Радость здесь заключается в осознании комичности ситуации: «Как здорово, что худшее, что со мной сегодня происходит — это плохо приготовленный ужин!» . Это умение видеть искру удовольствия в абсурдности бытия позволяет сохранять рассудок.
Лекс связывает это с идеями Виктора Франкла о поиске смысла даже в концентрационном лагере . Способность рассказать ребёнку шутку в нечеловеческих условиях или поделиться нежданной крошкой еды — это и есть высшее проявление радости . В этом контексте радость становится актом сотворчества: когда два человека (будь то друзья в плохом ресторане или собеседники в подкасте) одновременно замечают нелепость или красоту момента, между ними возникает та самая связь, которую Лекс называет любовью к жизни во всех её проявлениях .
🕊️ Христианский анархизм и государство-грабитель 1:15:28
Обсуждая свою работу над антологией «The Anarchist Handbook», Майкл Мэлис (Michael Malice) отмечает, что, несмотря на разногласия между мыслителями разных эпох — от 1790-х годов до современности, — их объединяет фундаментальное признание нелегитимности правительства и пагубности действий государственных акторов . Анархизм, по мнению Мэлиса, — это не географическая локация, а тип человеческих отношений, основанный на добровольности . Ранее в разговоре они касались темы совести как основы человеческой сущности, и именно этот внутренний ориентир становится центральным в анализе одной из самых парадоксальных ветвей анархической мысли — христианского анархизма.
Лев Толстой и метафизика ненасилия 1:18:41
Одним из ключевых авторов, представленных в книге Мэлиса, является Лев Толстой (Leo Tolstoy). Лекс Фридман (Lex Fridman) и его гость подчеркивают, что многие знают Толстого как великого романиста, но забывают о его роли как радикального политического мыслителя . Толстой пришел к полному неприятию государства, считая его воплощением лжи и насилия, прямо противоречащим христианским заповедям.
Позиция Толстого строится на принципе непротивления злу силой. Мэлис называет это своего рода «социальным хаком»: когда человек отказывается отвечать ударом на удар, он заставляет агрессора столкнуться с последствиями собственных действий . В качестве примера Мэлис приводит стратегию Мартина Лютера Кинга, который заставлял американцев смотреть по телевизору, как полиция спускает собак на мирно идущих людей в костюмах .
Этот метод работает на пробуждении той самой «искры совести», о которой собеседники упоминали ранее. Мэлис рассказывает историю о надзирателях ГУЛАГа, которые после смерти Сталина и либерализации режима кончали жизнь самоубийством, осознав, что мучили невиновных людей . Пацифизм Толстого — это не наивность (ведь автор «Войны и мира» прекрасно понимал природу зла), а глубокое убеждение в том, что голос Бога внутри человека — это и есть истинный закон, делающий любое правительство излишним . Христианское правительство для Толстого — это отсутствие всякого правительства .
Государство как моральный эквивалент грабителя 1:33:02
Переходя от этики к политической философии, Майкл Мэлис (Michael Malice) формулирует радикальный тезис анархизма: единственное различие между государством и обычным преступником заключается в «иллюзии легитимности» . С точки зрения морали, принудительный отъем денег (налогообложение) ничем не отличается от действий грабителя в темном переулке.
Мэлис оспаривает аргумент «если вам не нравится — уезжайте», сравнивая его с логикой жертвы, которая может попытаться убежать от грабителя. Наличие возможности бегства не делает действия агрессора моральными . Он подчеркивает, что:
- Налоги — это не добровольный взнос, а ультиматум «деньги или жизнь» (или тюрьма) .
- Государство претендует на монополию на насилие, маскируя её под общественный договор.
- Признание государства легитимным — это лишь вопрос восприятия, а не объективной моральной истины .
Для анархиста правительство — это группа людей, которые присвоили себе право командовать остальными, не имея на то никакого этического обоснования. Мэлис настаивает, что анархизм — это норма человеческих отношений, которую мы практикуем ежедневно: мы не заставляем друзей делать что-то против их воли и не считаем себя вправе распоряжаться чужой собственностью, пока в дело не вмешивается «государственный аппарат» .
Естественные иерархии против государственного диктата 1:31:02
Лекс Фридман (Lex Fridman) задает вопрос о неизбежности иерархий: не является ли само государство продуктом естественного стремления людей к организации? Мэлис проводит четкую границу между «принудительными» и «добровольными» иерархиями . В добровольной иерархии (врач и пациент, адвокат и клиент, ведущий подкаста и гость) авторитет признается осознанно и может быть отозван в любой момент .
Мэлис отмечает опасную тенденцию: когда государство вмешивается в экономику, оно всегда играет на стороне крупных корпораций, а не малого бизнеса. В качестве примера он приводит локдауны, которые привели к колоссальному перетоку капитала от «семейных» магазинов к гигантам вроде Amazon и Target .
В отличие от государства, стремящегося к централизации и контролю («одна шея — один поводок»), свободный рынок и технологии демонстрируют тренд на децентрализацию . Майкл иллюстрирует это на примере медиа: если раньше существовало лишь три-четыре телеканала, то сегодня YouTube и спутниковое вещание предоставляют бесконечный выбор . Свобода, по мнению Мэлиса, заключается не в праве выбрать нового господина, а в возможности мирно сосуществовать, не подчиняясь навязанным сверху структурам, которые лишь имитируют моральный авторитет.
🏗️ Экономика свободы: расчет против принуждения 1:40:44
В рамках дискуссии об устройстве общества Майкл Мэлис (Michael Malice) обращается к фундаментальным различиям между государственными структурами и рыночными институтами. Опираясь на эссе Мюррея Ротбарда «Анатомия государства», Мэлис утверждает, что государство — это единственная организация, которая получает ресурсы исключительно путем применения силы . В то время как коммерческие гиганты вроде Amazon или Target вынуждены убеждать потребителя добровольно отдать деньги за товар, государственные чиновники обладают монопольным правом на принуждение, что делает их, по мнению Майкла, «паразитарным» элементом в системе производства .
Цена как сигнал и фиатное налогообложение 1:42:30
Лекс Фридман (Lex Fridman) задается вопросом, нельзя ли рассматривать налоги как своего рода плату за подписку на коллективные услуги. Однако Майкл Мэлис проводит четкую границу между рыночной ценой и налогом . Цена на рынке — это результат добровольного соглашения. Мэлис приводит в пример свою редкую биографию «Ego and Hubris», которую продавцы на Amazon могут выставлять и за три тысячи долларов, но эта цифра не имеет значения, пока реальный покупатель не согласится её заплатить .
Налогообложение же работает по принципу фиата: власть просто решает, что один гражданин должен заплатить 40%, а другой 45%, не оставляя им возможности отказаться от «сделки» . В случае с наемными работниками деньги изымаются из чека еще до того, как человек их увидит, что лишает его даже психологического момента выбора . Мэлис подчеркивает, что любая государственная услуга могла бы предоставляться эффективнее в условиях рынка, где существует конкуренция и возможность «отписки» через негативный отзыв на Yelp, который зачастую обладает большей силой, чем голос на выборах .
Проблема экономического расчета: почему государство слепо 1:48:59
Одной из центральных тем главы становится концепция Людвига фон Мизеса о невозможности рационального экономического расчета при социализме (или в рамках государственной монополии). Майкл объясняет, что государство не имеет доступа к данным, которыми оперируют частные фирмы . Рыночные цены — это не просто цифры, а важнейшие сигналы о дефиците и востребованности ресурсов.
Для иллюстрации Мэлис использует пример из мира коллекционных комиксов: если выпуски №26 и №28 стоят по тысяче долларов, а №27 (первое появление Бэтмена) — пятьдесят тысяч, это мгновенно сообщает инвестору о ценности объекта, даже если тот ничего не знает о супергероях . Государство как монополист лишено этой динамической обратной связи. Без рыночных цен невозможно понять, куда именно следует направлять капитал — в производство стали или в строительство детских садов . Рынок регулируется добровольно: высокая прибыль в одной отрасли привлекает новых игроков, что со временем снижает доходность и насыщает спрос, в то время как государственные программы могут годами существовать в условиях полной неэффективности .
Частная безопасность: «Uber» для экстренных служб 1:52:30
Оспаривая необходимость государственной монополии на насилие, Майкл Мэлис предлагает модель частных охранных служб. Он считает абсурдным, что по номеру 911 мы вызываем одну и ту же структуру для решения совершенно разных проблем — от пожара до убийства . Мэлис описывает леденящий душу случай, когда ребенок, прячась в шкафу, звонит диспетчеру, пока его семью убивают, и вынужден полагаться на эффективность единственного полицейского участка .
Альтернативой могла бы стать система, подобная Uber:
- Наличие нескольких конкурирующих охранных фирм в одном районе;
- Вызов помощи через приложение нажатием кнопки в случае реальной угрозы ;
- Прибытие ближайшего доступного экипажа, чья репутация зависит от скорости и качества оказания услуги.
Лекс Фридман возражает, что государство создает «безопасное пространство» для предпринимательства, приводя в пример SpaceX или FedEx . Однако Мэлис парирует: такие компании, как UPS или FedEx, вынуждены не только содержать себя, но и через налоги субсидировать своего неэффективного конкурента в лице Почтовой службы США . Это создает колоссальные искажения: представьте, если бы подкаст Лекса автоматически отдавал 20% своих просмотров конкурентам просто по закону .
Этика отказа от голосования и роль лидера 1:56:00
Майкл Мэлис объясняет свою позицию принципиального отказа от участия в выборах, которую он изложил в своем известном эссе. Для него анархизм сводится к одной фразе: «Вы не говорите от моего имени» . Он сравнивает президента с Папой Римским: «Папа не является распорядителем моей души, и никакой президент не является лидером моей жизни» .
Мэлис разделяет голосование за людей и голосование за идеи. Он считает, что:
- Выбор представителя (политика) — это навязывание воли соседей, а не найм квалифицированного специалиста .
- Если адвокат плохо работает, его можно уволить, но избиратель не может «уволить» президента, за которого он даже не голосовал .
- Референдумы по конкретным вопросам (как Brexit или форки в сети Bitcoin) гораздо логичнее и честнее, так как люди выбирают идею, а не «пакетное предложение» из обещаний одного человека .
В завершение темы Мэлис касается исторического контекста. Он отмечает, что ранние анархисты, такие как Эмма Гольдман (Emma Goldman), жили в мире без социальных гарантий и антибиотиков, где выбор стоял между фабрикой и голодной смертью . В современном мире избытка аргументы в пользу государственного распределения (например, продовольственных карточек) становятся еще слабее, так как частная благотворительность способна решать эти задачи точечно и эффективно, не создавая рисков системного краха, который неизбежен, когда ошибается государство .
✊ Анархизм в действии: от Эммы Гольдман до техасской свободы 2:05:31
Критика «Войны с наркотиками» и государственное лицемерие
Разговор Майкла Мэлиса с Лексом Фридманом переходит к одной из самых острых проблем современной Америки — пенитенциарной системе и «Войне с наркотиками». Мэлис подчёркивает абсурдность ситуации, когда люди, продающие кокаин, содержатся в тех же тюрьмах, что и насильники или убийцы, хотя эти виды «зла» несопоставимы по своей природе . Ссылаясь на эссе Александра Беркмана, он напоминает, что в США находится самое большое количество заключённых в мире, а сама концепция запирания преступников в нечеловеческих условиях лишь усугубляет ситуацию, не говоря уже о колоссальных тратах налогоплательщиков .
Центральным пунктом критики Мэлиса становится лицемерие правящих элит. Он приводит примеры высокопоставленных лиц, чьи действия в обычных условиях привели бы к тюремному сроку:
- Хантер Байден: в своих мемуарах для New Yorker он фактически признался в совершении тяжкого преступления (хранение наркотиков), но не понёс никаких последствий .
- Камала Харрис: будучи прокурором («копом»), она признавалась в употреблении марихуаны в колледже, в то время как её профессиональная деятельность разрушала жизни бедняков за те же самые поступки .
- Джордж Буш-младший: бывший президент открыто говорил о преодолении кокаиновой зависимости в прошлом, избежав клейма преступника .
Мэлис отмечает, что употребление наркотиков в колледжах — это фактически обряд посвящения для будущей элиты, который сходит им с рук. В то же время «парень с улицы», не имеющий связей, получает полное наказание, которое ломает его судьбу . Для анархиста это прямое доказательство того, что закон — лишь инструмент в руках власти, а не универсальная моральная норма. Ранее в разговоре собеседники касались темы государства как грабителя, и здесь эта идея находит своё практическое подтверждение в двойных стандартах правосудия.
Эмма Гольдман: «Королева анархизма» и право на жизнь 2:08:46
Если Лев Толстой представлял христианский, ненасильственный путь, то Эмма Гольдман — фигура гораздо более радикальная. Мэлис называет её «бесспорной королевой» анархизма, если бы это движение вообще признавало правителей . В отличие от Льва Толстого, Гольдман и её соратник Александр Беркман допускали возможность насильственного сопротивления государству .
Майкл рассказывает историю их наставника, Иоганна Моста, который опубликовал брошюру о том, как делать динамит. Его логика была проста: полиция использует дубинки против рабочих, и динамит — единственный способ «уравнять правила игры» . Однако реальность оказалась сложнее. Когда Беркман пытался убить промышленника Фрика, Мост внезапно осудил этот акт, а покушение не вызвало ожидаемой революции . Ещё более ироничным был случай с Леоном Чолгошем, убившим президента Мак-Кинли в 1901 году: на допросе он заявил, что его радикализировала именно Гольдман, из-за чего ей пришлось скрываться .
Тем не менее, Мэлис призывает не романтизировать насилие, которое «поёт свою собственную песню» и неизбежно ведёт к эскалации . Лучшее в наследии Гольдман — это её борьба за свободу личности и защита «низов» общества. Её философия выражается в знаменитом принципе: «Иди и проси работу. Если не дают работу — проси хлеба. Если не дают хлеба — возьми его» . Мэлис соглашается, что если права собственности ведут к массовому голоду, аргумент в их пользу становится труднозащитимым, хотя в условиях современного свободного предпринимательства проблемой стал скорее избыток еды, чем её дефицит .
Исход из Нью-Йорка: в поисках свободы в Остине 2:17:43
Одной из самых обсуждаемых новостей в жизни Майкла Мэлиса стал его переезд из родного Нью-Йорка в Остин, штат Техас. Он описывает это как одновременно самое трудное и самое лёгкое решение . Трудно было покинуть город, в котором он прожил почти всю жизнь и который знал до мельчайших деталей. Легко — потому что «избранная семья» Майкла, его ближайший круг друзей, уже покинула мегаполис .
Мэлис приводит прагматичные причины упадка Нью-Йорка:
- Экономическая пропасть: дом в Остине за $700 000 эквивалентен недвижимости за $3,5 млн в Нью-Йорке .
- Личная свобода: возможность иметь оружие, двор, собаку и пространство для своей огромной библиотеки .
- Управленческий коллапс: отсутствие механизмов улучшения ситуации в городе в ближайшем будущем .
Интересно отношение Майкла к собственности: несмотря на переезд, он предпочитает арендовать жильё, а не покупать его. Для него свобода передвижения важнее, чем статус домовладельца . Мэлис считает, что владение домом «привязывает» человека и может заставить его оставаться на месте даже тогда, когда жизнь открывает новые, более захватывающие возможности .
Анализ элит и ловушка «теорий заговора» 2:29:27
В завершение главы Майкл Мэлис делится опытом общения с одиозными фигурами, такими как Алекс Джонс. Он называет себя своеобразным переводчиком с «языка Алекса Джонса» . Мэлис отмечает, что Джонс часто говорит вещи, которые не являются спорными, но делает это в такой перформативной и бомбической манере, что они кажутся безумными .
Философия Мэлиса в отношении информации проста: «Нужно принять одну красную таблетку, а не целый флакон» . Те, кто «выпивает весь флакон», начинают верить, что всё в СМИ — ложь, включая прогноз погоды, что является нелогичной позицией.
Мэлис проводит чёткую границу в терминах:
- Реальные манипуляции: Если спросить людей, считают ли они, что влиятельные группы объединяются для защиты своей власти и искажения правил, 90% ответят «да» — и технически это вера в заговор .
- Дискредитация: Термин «теория заговора» намеренно используется элитами, чтобы смешивать в одну кучу доказанные факты (например, эксперименты ЦРУ в рамках проекта MKUltra или операцию «Пересмешник») с откровенным безумием вроде идеи о том, что события 9/11 были голограммой .
По мнению Майкла, это крайне полезный инструмент для власти: достаточно назвать любого критика «сумасшедшим теоретиком заговора», чтобы больше не пришлось защищать или объяснять свои действия .
🛡️ Язык власти и торжество человечности 2:30:34
В завершающей части беседы Лекс Фридман и Майкл Мэлис обращаются к тому, как лингвистические конструкции и социальные ярлыки формируют наше восприятие реальности и власти. Обсуждение переходит от анализа механизмов политического контроля к глубоко личным размышлениям о смысле успеха, ценности человеческих отношений и важности надежды в мире, который часто кажется безнадежным.
Семантические ловушки: ярлык как инструмент контроля 2:30:34
Майкл Мэлис подчеркивает, что одним из самых эффективных способов подавления инакомыслия является использование языка для дискредитации определенных аналитических подходов. В частности, термин «теория заговора» часто используется как универсальное клеймо для любого глубокого анализа элит и механизмов их влияния на общество . Когда критический разбор властных структур приравнивается к маргинальному безумию, это создает интеллектуальный барьер, мешающий людям осознать реальное положение дел.
Ранее в разговоре они касались того, как цинизм может стать формой капитуляции, и здесь Мэлис развивает эту мысль через призму дихотомии «черной» и «белой» таблетки. Он отмечает, что вера в существование всемогущих, гениальных и зловещих кукловодов, полностью контролирующих каждый аспект жизни, ведет к ощущению абсолютного бессилия и безнадеги . Этот «чернопилюльный» взгляд на мир парализует волю к сопротивлению.
Однако анархистский взгляд Мэлиса предлагает иную перспективу:
- Власти предержащие далеко не так умны и расчетливы, как принято считать .
- Современные социальные сети, такие как Twitter, сорвали покров таинственности с элит: публичные высказывания сенаторов и профессоров Гарварда часто демонстрируют посредственность, а не выдающийся интеллект .
- Осознание некомпетентности тех, кто находится у руля, лишает их мистического ореола силы и дает обществу шанс на перемены.
Горизонты планирования: от глубоководных чудес до России 2:32:10
Несмотря на сложность обсуждаемых политических тем, Майкл Мэлис демонстрирует удивительный оптимизм и удовлетворенность текущим моментом своей жизни. На вопрос Фридмана о «списке желаний» (bucket list), Мэлис отвечает, что готов принять финал в любой момент, так как его жизнь уже наполнена смыслом, но все же выделяет несколько целей .
Его приоритеты варьируются от экзотических путешествий до профессиональных достижений:
- Погружение на глубоководном аппарате для изучения зоологии океанских глубин и встречи с существами, которых его друг иронично назвал «ошибками Бога» .
- Посещение России и Эритреи, а также визит в Белый дом в качестве гостя .
- Написание длинного списка книг, которые он считает необходимым оставить после себя.
Мэлис описывает свое нынешнее состояние как переход от «управления автомобилем» к «серфингу»: вместо того чтобы мучительно прокладывать путь, он учится ловить волны возможностей, которые приносит ему растущая известность . Рост популярности приносит и новые вызовы — например, столкновение с тем, что незнакомые люди узнают его в спортзале или на улице, что создает странное ощущение постоянного наблюдения, даже если оно лишено злого умысла .
Радикальная доброта и этика признательности 2:34:32
Финал 200-го эпизода подкаста превращается в искренний обмен словами благодарности и уважения. Лекс Фридман признается, что выбрал Мэлиса для этого юбилейного выпуска, предпочтя его более знаменитым кандидатам, потому что ценит их дружбу и уникальный взгляд Майкла на мир . Для Мэлиса это приглашение стало высшим знаком признания, который он сравнивает с просьбой быть свидетелем на свадьбе близких друзей .
Основной посыл, который оба собеседника хотят донести до аудитории — это необходимость преумножения человеческой доброты. Мэлис призывает не воспринимать уважение и хорошее отношение как нечто должное. Он формулирует простую, но действенную этику признательности: если кто-то сделал для вас что-то хорошее, ответьте делом — купите шоколадку, пригласите на ужин или просто поблагодарите .
«Будьте добры к себе, потому что многие из вас этого заслуживают», — говорит Мэлис, обращаясь напрямую к камере . В этом призыве звучит отказ от самобичевания и признание самоценности личности в противовес коллективистскому давлению.
Завершая подкаст, Лекс Фридман цитирует Джека Керуака, характеризуя Майкла Мэлиса как одного из тех «безумцев», которые горят, как «сказочные желтые римские свечи», освещая мир своим неистовым желанием жить и творить . Эта метафора подводит итог многочасовому разговору о тоталитаризме, анархии и человеческом духе, подчеркивая, что даже в самые темные времена искренность и страсть остаются главными инструментами сохранения человечности.
