Сэм Харрис: Почему эмпатия опасна, а Twitter делает нас социопатами

Эмпатия — плохой советчик: мы готовы спасать одного ребенка из колодца, но равнодушно переключаем канал при виде геноцида сотен тысяч. Сэм Харрис утверждает, что человечество застряло в глобальном психологическом эксперименте, где социальные сети превращают нас в социопатов, а кризис доверия к экспертам делает нас беззащитными перед лицом ядерной угрозы и сверхразумного ИИ. Чтобы выжить, нам придется признать иллюзорность собственной свободы воли и научиться координироваться быстрее, чем алгоритмы разрушат нашу реальность.

🧠 Дилемма сострадания: разум против эмпатии 0:00

Вступительная часть беседы Лекса Фридмана и Сэм Харриса задает глубокий философский тон всему многочасовому марафону. Фридман начинает с личного признания: он с глубоким уважением относится к Харрису, несмотря на их разногласия в оценке политических фигур, таких как Дональд Трамп. Лекс выражает надежду, что интеллектуальное сообщество, включая его друзей Джо Рогана и Илона Маска, сможет вернуться к открытому и честному диалогу, преодолев обиды последних лет . Однако центральным вопросом этого сегмента становится не политика, а фундаментальный этический выбор: что должно направлять человечество — эмпатия или разум?

Когнитивная эмпатия против эмоционального заражения 3:30

Сэм Харрис предлагает начать с четкого разделения понятий. По его мнению, под словом «эмпатия» люди часто подразумевают две совершенно разные вещи. Первая — это когнитивная эмпатия, способность понимать состояние другого человека, предсказывать его реакции и мотивы . Харрис считает это формой разума, необходимым инструментом для навигации в социуме.

Вторая форма — это «эмоциональное заражение», непосредственное сопереживание боли или радости другого человека. Ссылаясь на работу психолога Пола Блума «Против эмпатии» (Against Empathy), Харрис утверждает, что именно эта форма сострадания часто оказывается плохим советчиком в вопросах этики и государственного управления . Эмоциональное сопереживание по своей природе предвзято и ограничено. Оно заставляет нас остро реагировать на страдания тех, кто нам близок или на кого наведен фокус медиа, игнорируя при этом масштабные трагедии, выраженные в сухой статистике.

Парадокс «девочки в колодце»: почему разум важнее чувств 5:27

Для иллюстрации дефицита эмпатии Харрис приводит классический пример «девочки в колодце». Когда мир в прямом эфире наблюдает за спасением одного ребенка, это мобилизует 100% нашего внимания и ресурсов . В то же время новость о геноциде, унесшем жизни 500 000 человек в далекой стране, часто вызывает лишь желание переключить канал .

Проблема эмпатии заключается в её неспособности к масштабированию:

• Она требует наличия конкретного, идентифицируемого героя;
• Она затихает, когда количество жертв растет (психологический эффект «оцепенения»);
• Она заставляет нас принимать решения, основанные на анекдотичных данных, а не на реальной пользе для большинства .

Харрис убежден: чтобы построить справедливое общество, мы должны полагаться на разум, который позволяет «масштабировать» сострадание. Только холодный расчет и этические нормы могут заставить нас заботиться о благополучии миллионов незнакомых людей так же эффективно, как мы заботимся об одном человеке, чьи слезы мы видим на экране.

Этика приоритетов: между буддийским идеалом и любовью к близким 7:57

Лекс Фридман поднимает вопрос о том, не ведет ли такой подход к полной утрате человечности. Харрис признает, что здесь существует конфликт между идеальной этикой и человеческой природой. С одной стороны, классический буддизм проповедует полное беспристрастие: просветленный разум должен одинаково желать блага и своему ребенку, и абсолютному незнакомцу . С другой стороны, Харрис считает, что в реальном мире определенная приоритезация близких не только естественна, но и оптимальна для функционирования общества.

Он приводит пример с больницей: «Когда моя дочь заболевает, я хочу, чтобы врач был максимально компетентным и профессиональным, но я не жду, что он будет любить её так же сильно, как я» . Проблема возникает тогда, когда личные симпатии и эмоциональные порывы начинают определять политику государства или научные стандарты. В условиях «коллективного чрезвычайного положения» или при решении глобальных задач, таких как реакция на пандемию, эмпатия к отдельным группам может ослепить нас, мешая увидеть объективное благо для всей цивилизации .

Понимание мотивов: эмпатия в политическом хаосе 11:43

Разговор неизбежно затрагивает тему политического раскола. Фридман спрашивает, не является ли отсутствие эмпатии к оппонентам причиной текущего кризиса доверия. Харрис отвечает, что можно проявлять сострадание к людям, не принимая их заблуждений. Ранее в разговоре они кратко коснулись темы Трампа, и Харрис подчеркивает: он понимает, почему миллионы американцев проголосовали за него .

Для Харриса это пример того, как эмпатия помогает понять контекст:

1. Многие люди чувствуют себя брошенными элитами и институтами .
2. Для них Трамп стал символическим «fuck you» истеблишменту, что вполне объяснимо на эмоциональном уровне .
3. Понимание этих причин не означает, что мы должны игнорировать некомпетентность или патологическую лживость лидера .

Харрис резюмирует, что истинное сострадание к обществу заключается в том, чтобы не допускать к власти людей, чьи психологические особенности (такие как нарциссизм) могут нанести вред миллионам, даже если их риторика находит отклик в сердцах разочарованных граждан . Путь к истине лежит не через демократическое усреднение мнений, а через признание фактов, даже если они противоречат нашим симпатиям .

🚩 Угроза нормам: Трамп и дилемма меньшего зла 25:09

Хрупкость демократии и феномен «Будучи там» 25:23

Обсуждая политический ландшафт США, Сэм Харрис подчеркивает, что события вокруг 6 января и попытки оспорить результаты выборов 2020 года не были лишь «политическим театром». По его мнению, страна находилась в «одной минуте от настоящего конституционного кризиса» . Харрис отмечает, что если бы Майк Пенс поддался давлению, США оказались бы на «неизведанной территории катастрофы для демократии» . Тот факт, что худшего сценария удалось избежать, не означает, что угроза была преувеличена: Сэм сравнивает это с ситуацией, когда человек едва не попадает под машину — отсутствие столкновения не доказывает, что прогулка по середине шоссе была безопасной .

Критикуя восприятие Дональда Трампа общественностью, Харрис разделяет людей на тех, кто видит в нем лишь забавного персонажа реалити-шоу, и тех, кто осознает институциональный ущерб . Он отвергает образ Трампа как «зловещего гения» или диктатора типа Путина, работающего в тени . Вместо этого гость подкаста использует аллегорию из фильма «Будучи там» (Being There), сравнивая Трампа с персонажем Шансом Гардинером — невежественным человеком, чьи простые афоризмы окружающие наделяют глубоким смыслом .

Гениальность Трампа, по мнению Харриса, заключается исключительно в создании «порнографии внимания» и умении удерживать взгляд медиа . Однако эта особенность сопряжена с полным отсутствием стыда и заботы о репутации, что делает его уникально опасным для системы, построенной на неписаных правилах приличия и доверия. Ранее в разговоре Лекс Фридман и Сэм Харрис уже затрагивали вопрос кризиса экспертизы, и здесь Сэм вновь указывает на то, как Трамп ускорил эрозию доверия к институтам, превратив политику в чистое нигилистическое развлечение .

Политика против характера: почему 80% согласия недостаточно 42:05

Лекс Фридман пытается найти точки соприкосновения, указывая на то, что многие поддерживают Трампа из-за его реальных политических решений. К удивлению многих критиков, Сэм Харрис признает, что согласен с Трампом по значительному числу вопросов. «Вероятно, чаще чем нет, я соглашался с его политикой на весах», — заявляет он .

В частности, Харрис выделяет два ключевых направления:

• Отношения с Китаем: необходимость воспринимать КНР как серьезного стратегического противника .
• Миграционная политика: Сэм открыто заявляет, что контроль над границами необходим для функционирования государства, и считает абсурдным отсутствие контроля над потоками в сотни тысяч человек .

В целом, Харрис признает, что симпатизирует или согласен примерно с 80% политических установок Трампа . Однако проблема заключается не в идеологии, а в «разрушении норм» и деградации человеческого капитала вокруг президента. Он описывает, как достойные люди «уничтожались» близостью к Трампу, вынужденные идти на компромиссы со своей совестью, чтобы оправдать его поведение . Для Харриса Трамп остается «самым эгоистичным человеком, о котором кто-либо слышал в своей жизни», и именно этот дефект характера, а не политическая программа, делает его неприемлемым для роли лидера ядерной державы .

Ноутбук Хантера Байдена: вопрос масштаба и экзистенциального риска 47:45

Одним из самых резонансных моментов в медийной карьере Сэма Харриса последних лет стала его цитата о ноутбуке Хантера Байдена. В разговоре с Фридманом он поясняет свою позицию: его равнодушие к содержимому ноутбука проистекает не из симпатии к демократам, а из колоссальной разницы в масштабах угроз.

Харрис утверждает, что даже если бы на ноутбуке были прямые доказательства коррупции Джо Байдена — например, получение взятки в 10 миллионов долларов через сына — это всё равно было бы «ничтожным» на фоне того, что Трамп сделал с демократическим процессом . Сэм подчеркивает:

1. Личная коррупция политика (даже уровня Байдена) — это традиционная проблема, с которой система умеет бороться.
2. Отказ от мирной передачи власти и сознательная ложь о честности выборов — это экзистенциальная угроза самому существованию системы.

«Любая куча прегрешений на стороне Байдена не может перевесить то, что мы имеем на стороне Трампа», — говорит Харрис . По его мнению, личная коррупция Трампа и его пренебрежение интересами страны настолько очевидны и масштабны (вспоминая хотя бы историю с «Four Seasons Landscaping» и Руди Джулиани ), что попытки уравнять эти две фигуры через скандал с Хантером Байденом являются ложной эквивалентностью. Харрис настаивает на том, что для спасения демократии в 2020 году было оправдано игнорирование истории, которая, по его мнению, меркла перед риском второго срока Трампа.

🚪 Цифровой детокс: Почему Сэм Харрис покинул Twitter 59:00

После обсуждения системных стимулов и того, как они могут развращать даже порядочных людей , Сэм Харрис переходит к одной из самых обсуждаемых тем своего недавнего прошлого — окончательному уходу из Twitter. Ранее в разговоре Лекс Фридман и Сэм Харрис касались темы Трампа и дела Хантера Байдена, но именно в контексте цифровой гигиены Харрис находит корень многих современных проблем. Для него удаление аккаунта стало не просто техническим жестом, а попыткой вернуть ясность ума и защитить свою психику от деструктивного влияния платформы, которую он называет «машиной по производству социопатов» .

Утрата ясности и феномен «слишком онлайн» 59:54

Сэм Харрис описывает свою жизнь после Twitter как возвращение к более спокойному и сосредоточенному состоянию. Он признает, что даже те моменты на платформе, которые казались полезными, в совокупности наносили вред его вниманию . Телефон превратился в источник вечного стимула, который постоянно отвлекал его в промежутках между реальными делами. По мнению философа, само понятие «быть слишком онлайн» (too online) уже не имеет четких границ, потому что любое присутствие в социальных медиа сегодня искажает восприятие реальности .

Харрис выделяет несколько негативных аспектов постоянного присутствия в сети:

• Искажение чувства собственного «я»: Платформа диктует, где и как человек должен существовать в информационном пространстве .
• Импульсивность: Соцсети разжигают в каждом пользователе желание мгновенно реагировать на раздражители и транслировать свою ярость аудитории .
• Ложные сигналы: Twitter создает иллюзию того, что шумные споры в ленте являются важными мировыми событиями, хотя на проверку они оказываются пустым шумом .

Сэм отмечает, что раньше он мог проводить недели без твитов, но всё равно продолжал «потреблять» ленту, читая статьи по рекомендациям . Теперь, избавившись от этого механизма, он чувствует, что его телефон стал гораздо менее «активным», а жизнь — более осознанной.

Машина для производства социопатов 1:05:07

Одной из главных причин ухода стало осознание того, что Twitter не выполняет своего обещания стать площадкой для диалога. Вместо обмена мнениями платформа превратилась в инструмент для преднамеренного непонимания и нападок . Харрис подчеркивает, что это не вопрос его неспособности справляться с критикой или сохранять равновесие — он годами игнорировал злобные комментарии . Проблема глубже: алгоритмы и формат общения начали менять его собственное отношение к людям.

Сэм Харрис заметил, что Twitter заставлял его видеть в окружающих — как в знакомых, так и в незнакомцах — их худшие стороны. Он описывает это как наблюдение за тем, насколько неэтичными и нечестными могут становиться совершенно нормальные люди в условиях цифровой анонимности . В реальной жизни те же самые люди никогда не позволили бы себе такого поведения. Харрис проводит яркую аналогию с игрой Grand Theft Auto (GTA) :

«Это как в видеоигре: вы едете по тротуару и стреляете в своих друзей, потому что понимаете, что это всего лишь игра. Но в Twitter люди перестали осознавать, что на другом конце провода — живой человек» .

Эта «геймификация» социального конфликта приводит к тому, что пользователи получают удовольствие от троллинга, не осознавая реального ущерба, который они наносят общественному дискурсу.

Этика маркетинга против живого диалога 1:06:25

Лекс Фридман предполагает, что Twitter всё же можно использовать во благо, если рассматривать его исключительно как маркетинговый канал для распространения контента . Однако Харрис скептичен. Он признает, что пробовал такой подход, но пришел к выводу, что сама природа платформы мешает здоровой обратной связи. Для него было важно вступать в дискуссии и получать честный фидбек, но в Twitter этот фидбек оказался «токсичным» и «злонамеренным» .

Харрис задается вопросом: зачем тратить время на платформу, которая не способствует личностному росту? Он упоминает Илона Маска, выражая недоумение по поводу того, почему богатейший человек мира тратит столько времени на перепалки в сети . Это размышление стало для Сэма зеркалом: если он не понимает, зачем это нужно Илону Маску, то тем более не может оправдать собственное присутствие там.

В итоге философ пришел к выводу, что единственный «здоровый» способ использовать подобные соцсети — это односторонняя трансляция ссылок на свои работы без погружения в комментарии и обсуждения . Это позволяет сохранить ментальное здоровье, хотя и лишает возможности того глубокого диалога, на который многие пользователи надеялись изначально.

🧩 Клиповое мышление и эрозия авторитета: информационный тупик 1:15:35

🎭 Диктатура фрагмента: культура клипов и конец честной дискуссии 1:15:35

Современное информационное пространство превратилось в поле битвы, где контекст является первой жертвой. Сэм Харрис (Sam Harris) и Лекс Фридман (Lex Fridman) анализируют феномен «культуры клипов», когда короткие фрагменты видео, вырванные из многочасовых бесед, становятся мощным инструментом дезинформации. Харрис отмечает, что 99% аудитории никогда не посмотрят полную версию интервью, полагаясь лишь на десятисекундный ролик, который зачастую создается с «явно злонамеренными целями» .

Этот процесс подрывает саму возможность ведения сложных публичных дискуссий. Когда резонансные высказывания — например, нашумевшие слова Харриса о деле Хантера Байдена (ранее обсуждавшемся в контексте демократических норм) — попадают в руки манипуляторов, они превращаются в карикатуру. Сэм указывает на то, что даже интеллектуальные лидеры, такие как Илон Маск (Elon Musk), способствуют распространению этого искаженного контента, делая репосты клипов, на проверку которых у них нет времени .

В результате мы оказываемся в ситуации «информационного апокалипсиса». Лекс Фридман (Lex Fridman) приводит пример Дональда Трампа (Donald Trump) и его высказываний в Шарлотсвилле. Фридман подчеркивает, что медиа с обеих сторон политического спектра годами тиражировали искаженные фрагменты, и практически никто из крупных изданий не извинился за манипуляцию контекстом . Харрис парирует, что хотя он и считает Трампа опасной фигурой, он признает разрушительность подобных методов. По его мнению, человечество не может функционировать в мире, где «ничто не истинно и всё абсурдно» , так как для принятия любых решений — от похода в магазин до запуска ракеты — нам необходима твердая почва проверяемых фактов.

👨‍🔬 Парадокс авторитета: почему «собственное исследование» часто заводит в тупик 1:23:10

Обсуждение переходит к фундаментальному вопросу: существует ли еще экспертиза как таковая? Харрис утверждает, что, несмотря на все ошибки институтов, реальные знания остаются иерархичными. Он использует аналогию с пилотом самолета: во время шторма на высоте 30 000 футов никто не хочет, чтобы штурвал доверили случайному человеку, решившему «провести собственное исследование» . Профессиональная подготовка дает когнитивные преимущества и интуицию, которые невозможно получить, просто прочитав несколько статей в интернете.

Однако в современном обществе призыв «думай своей головой» стал ловушкой. Харрис выделяет несколько уровней этой проблемы:

• Сложность тем: такие вопросы, как изменение климата или пандемия, требуют десятилетий узкоспециализированного обучения .
• Эффект быстрого обучения: интеллектуально развитые люди могут быстро освоить терминологию («языковые игры») и звучать как эксперты, не обладая при этом глубинной компетенцией .
• Институциональный кризис: эксперты действительно дискредитируют себя, поддаваясь политической повестке или скрывая ошибки, что подпитывает недоверие масс .

Сэм приводит личный пример: имея степень PhD по нейронаукам, он всё равно не станет пытаться самостоятельно лечить рак у близкого человека, полагаясь на чтение онкологических журналов . Он подчеркивает, что даже годы изучения предмета со стороны не заменят клинического опыта эксперта. «Я не призываю к слепому доверию властям, — поясняет он, — я говорю о разнице между информированным мнением и "чушью" (bullseye/bullshit)» .

🏥 Между наукой и идеологией: границы компетенции 1:34:41

Лекс Фридман (Lex Fridman) вносит важное уточнение: интернет сделал информацию доступнее, и в некоторых случаях — например, при лечении депрессии — самообразование пациента может быть критически важным . Фридман ставит под сомнение эффективность экспертов в ситуациях, когда сами коммуникаторы от науки (чиновники, спикеры) оказываются предвзятыми или некомпетентными. В такие моменты «собственное исследование» становится не просто капризом, а стратегией выживания, поскольку конкуренция идет не с учеными, а с искаженной медийной картинкой .

Харрис соглашается, что институты могут ошибаться. Он напоминает историю об открытии бактерии H. pylori как причины язвы желудка — тогда один врач пошел против всего научного консенсуса и оказался прав . Однако такие случаи — исключение, а не правило. Проблема «заговорного мышления» заключается в том, что оно априори отвергает любую официальную информацию, даже когда она верна.

Главный вызов современности, по мнению собеседников, заключается в том, что идеологическое влияние (в частности, упоминаемое Харрисом «прогрессистское давление» или woke-повестка) начало разъедать сами основы научной методологии . Когда научные журналы и университеты начинают руководствоваться политической целесообразностью, они теряют право на статус беспристрастного арбитра истины, оставляя общество один на один с хаосом клипов и домыслов.

🧬 Провал «генеральной репетиции»: COVID-19 как тест на выживание человечества 1:40:45

Сэм Харрис рассматривает пандемию COVID-19 не просто как глобальный кризис здравоохранения, а как критический провал «генеральной репетиции» перед лицом гораздо более серьёзных экзистенциальных угроз. По его мнению, человечество столкнулось с патогеном, который, несмотря на всю его опасность, всё же находился на «нижней границе» возможной летальности. Однако даже этот вызов выявил полную неспособность современных институтов и общества к эффективной координации .

Глобальный кризис координации и информационный хаос 1:43:31

Основная трагедия пандемии, согласно Харрису, заключается не в самом вирусе, а в том, что мы создали информационные инструменты, которыми не умеем пользоваться. Сэм утверждает, что человечество фактически стало участником невольного психологического эксперимента, который «сводит нас с ума» и делает практически невозможным решение проблем координации в будущем .

Этот информационный апокалипсис, который Харрис упоминал ранее в контексте ухода из Twitter, в период пандемии проявился максимально остро. Вместо того чтобы объединиться перед общей угрозой, общество раскололось на враждующие лагеря. Харрис отмечает, что винить в этом только «плохих людей» или заговоры было бы упрощением. Проблема глубже — она в некомпетентности, неверных стимулах и «обычном человеческом безумии», которое охватило даже тех, кто должен был сохранять холодный рассудок .

• Институты науки и власти продемонстрировали неспособность чётко коммуницировать риски.
• Бизнес-модели социальных сетей («машины возмущения») приоритизировали дезинформацию, так как она лучше удерживает внимание .
• Общество утратило способность отличать обоснованный скептицизм от деструктивного конспирологического мышления.

Парадокс экспертизы и личные разногласия 1:50:32

Обсуждая причины провала доверия, Лекс Фридман и Сэм Харрис затрагивают тему научной экспертизы. Харрис признаёт, что для обычного человека было вполне рационально ожидать, что вакцины будут работать безупречно, а COVID-19 окажется однозначно опасным для всех групп населения . Однако реальность оказалась сложнее, что дало почву для роста «антивакцинаторского культа» и глубокого недоверия к любым официальным данным .

Харрис упоминает свой конфликт с биологом Бретом Вайнштейном, иллюстрируя им кризис авторитетов. Сэм настаивает на том, что ни он, ни Брет не являются профильными специалистами, способными самостоятельно анализировать первичные данные на уровне вирусологов . Проблема современной науки, по словам Харриса, в том, что «всегда можно найти обладателя степени PhD или MD, который поддержит любую безумную идею», будь то польза курения или теории о вреде вакцин . В этом контексте Харрис сравнивает ситуацию с климатологией: если 97% учёных согласны в вопросе антропогенного изменения климата, для неспециалиста рационально прислушаться к большинству, даже если институты частично дискредитированы .

Будущие угрозы: от «новых нацистов» до смертоносных вирусов 1:59:28

Самый тревожный вывод Харриса заключается в том, что текущий уровень поляризации и прозрачности (или «псевдопрозрачности») делает невозможным ведение любой «праведной войны» или борьбу с будущими угрозами. Он задаётся вопросом: сможет ли современное западное общество с его нынешним уровнем недоверия и раздробленности победить врага уровня нацистской Германии или справиться с вирусом, имеющим 10% летальности среди детей? .

Харрис подчёркивает, что механизмы, которыми мы сейчас пользуемся для обсуждения фактов, сломаны. Мы живём в среде, где любые необходимые государственные меры, такие как локдауны (которые, по мнению Сэма, в США так и не были реализованы в полной мере), воспринимаются значительной частью населения как тирания .

В завершение этого блока Сэм отмечает, что его публичные разногласия с такими фигурами, как Брет Вайнштейн или Илон Маск, проистекают из его стремления говорить именно то, что он думает, невзирая на личные отношения или «хорошие вайбы» . Он считает это необходимым качеством для любого интеллектуала, пытающегося ориентироваться в хаосе современной инфосферы, даже если это ведёт к социальной изоляции или обвинениям в догматизме.

🎙️ Границы эмпатии: Кейс Канье Уэста и этика платформинга 2:06:45

Центральным пунктом дискуссии в этой части разговора становится фундаментальное расхождение в подходах Лекса Фридмана и Сэма Харриса к публичному диалогу с радикальными или нестабильными личностями. Поводом для спора послужило резонансное интервью Лекса с Канье Уэстом. Лекс Фридман отстаивает свою философию «силы любви», полагая, что даже в общении с человеком, транслирующим ненависть, сострадание и отказ от эмоциональной реактивности могут деэскалировать ситуацию и вывести собеседника из состояния догматизма . С его точки зрения, человеческое отношение и попытка понять мотивы «врага» имеют самостоятельную ценность, даже если это кажется наивным.

Однако Сэм Харрис жестко критикует этот подход, называя интервью с музыкантом «осечкой» . По мнению Сэма, здесь мы имеем дело либо с глубоким кризисом психического здоровья, либо с тем, что человек ведет себя как «колоссальный мерзавец», либо с обоими факторами сразу . Харрис убежден, что сострадание не обязательно должно иметь «терпеливое и покорное лицо» . В определенных ситуациях истинное милосердие заключается в том, чтобы прямо сказать человеку, что он несет деструктивную чушь, а не давать ему многочасовую трибуну для трансляции опасного невежества. Для Сэма предоставление микрофона человеку в состоянии психоза или активной фазы ненависти — это не акт любви, а отказ от интеллектуальной ответственности.

Природа антисемитизма и «вселенский гений» 2:14:59

Обсуждая личность Канье Уэста, Харрис указывает на то, что проблема не только в его антисемитских высказываниях, но и в «чудовищном заблуждении» относительно собственного масштаба. Канье позиционирует себя как «вселенского гения», превосходящего Шекспира, и, похоже, сам искренне верит в этот образ . Когда подобная мегаломания соединяется с ядовитой риторикой в адрес конкретной этнической группы, это создает взрывоопасную смесь, имеющую реальные последствия, вплоть до уличного насилия .

Сэм Харрис, будучи этническим евреем, анализирует антисемитизм как уникальный и крайне живучий «баг в программном обеспечении» человеческой цивилизации . Он отмечает парадоксальность этого явления:

• Для ультраправых и «белых супремасистов» евреи не считаются «белыми» и воспринимаются как главные враги .
• Для левых радикалов и некоторых представителей темнокожего сообщества евреи, напротив, считаются «сверхбелыми» бенефициарами привилегий, угнетающими меньшинства .

Эта «двухсторонняя» ненависть делает еврейский вопрос лакмусовой бумажкой для проверки общества на склонность к заговорному мышлению. Ранее в разговоре они вскользь упоминали Брета Вайнштейна и потерю доверия к институтам, и Харрис подчеркивает, что именно в такие периоды хаоса подобные идеи получают второе дыхание через лидеров мнений с огромной аудиторией.

Этика платформинга: От Гитлера до Алекса Джонса 2:23:40

Вторая часть дискуссии переходит в плоскость этики «платформинга» — решения о том, кому стоит давать слово в публичном пространстве. Лекс Фридман задает провокационный вопрос: стоило ли интервьюировать Гитлера в 1935, 1941 или 1945 годах? . Харрис отвечает, что само по себе интервью с «воплощением зла» может быть морально оправданным и даже необходимым, если цель — понять механизмы его мышления или публично деконструировать его идеи .

Ключевым критерием для Харриса является возможность «выбить почву из-под ног» собеседника во время разговора. Он вводит понятие асимметричного преимущества лжеца: некоторые люди способны генерировать ложь с такой скоростью, что её невозможно опровергнуть в реальном времени. В качестве примера он приводит Алекса Джонса .

• За одну минуту такой собеседник может произнести 20 предложений, каждое из которых содержит ложь или полуправду .
• На проверку и опровержение каждого факта интервьюеру потребуется час.
• В итоге, попытка честного дебата превращается в «джазовый шедевр неправды», где аудитория запоминает лишь яркие лозунги, а не их опровержение .

Харрис заключает, что если интервьюер не обладает достаточной компетенцией или если формат беседы позволяет оппоненту бесконтрольно «распространять заразу», то такое интервью становится «чистым негативом» для дела истины, независимо от благих намерений ведущего . Это жесткий упрек в сторону современной культуры подкастинга, где стремление к «открытому диалогу» часто идет в ущерб фактчекингу и интеллектуальной гигиене.

🧩 Анатомия заговора: почему логика «правдорубов» заводит в тупик 2:30:45

В этой части беседы Сэм Харрис и Лекс Фридман переходят к обсуждению психологических механизмов, которые заставляют людей верить в альтернативные версии исторических событий. Харрис использует движение за «правду о 9/11» (9/11 Truth movement) как фундаментальный кейс для анализа того, как ломается человеческая эпистемология под давлением подозрений . По мнению философа, заговорное мышление — это не просто набор заблуждений, а специфический «алгоритм», который искажает восприятие реальности.

Психологическая структура заговора и «алгоритм злонамеренности» 2:32:46

Анализируя движение «правдорубов» 11 сентября, Харрис указывает на главную проблему таких теорий: их сторонники не способны предложить связную, внутренне непротиворечивую альтернативную версию . Вместо построения работающей модели они запускают психологический алгоритм, в основе которого лежит постулат: «всё не то, чем кажется, и за всем стоит злой умысел».

Харрис подчеркивает когнитивный диссонанс, присущий такому мышлению:

• Парадокс компетенции: С одной стороны, сторонники заговоров обычно считают государственные структуры крайне некомпетентными («никто не может даже шнурки завязать»). С другой стороны, они приписывают этим же структурам способность идеально спланировать и скрыть колоссальное преступление с участием тысяч людей .
• Скорость дезинформации: В подобных спорах часто применяется тактика «Gish Gallop» — нагромождение сомнительных фактов (например, про учения F-16 в день теракта) с такой скоростью, что оппонент просто не успевает их опровергать .

Сэм отмечает, что такая манера ведения диалога в конечном итоге лишает людей возможности договариваться о базовых фактах, будь то события в Украине или природа объектов в небе . Ранее в разговоре они вскользь упоминали Трампа как фигуру, эксплуатирующую этот информационный хаос, но здесь Харрис фокусируется именно на потере доверия к любым институтам экспертизы.

Феномен «захвата аудитории» и его жертвы 2:45:59

Важным элементом разрушения рационального дискурса Харрис называет «захват аудитории» (audience capture) — термин, популяризированный Эриком Вайнштейном . Это ситуация, при которой создатель контента становится заложником ожиданий своих слушателей: чтобы не потерять поддержку и доход, он начинает транслировать только то, что хочет слышать его «эхо-камера».

Харрис признается, что сам сталкивался с этим давлением, но сознательно шел на конфликт со своей аудиторией, когда считал её позицию ошибочной . В качестве печального примера он приводит деятельность Бретта Вайнштейна в период пандемии. Сэм выражает искреннее недоумение тем, как компетентный биолог мог записать «сто подкастов подряд о ковиде», погружаясь всё глубже в маргинальные теории .

По мнению Харриса, «захват аудитории» превращает независимых мыслителей в ретрансляторов узких идеологических догм, где признание ошибки становится невозможным из-за страха перед «отменой» со стороны собственных фанатов .

Сигнализирование нетерпимости к плохим идеям 2:54:03

Лекс Фридман оппонирует Сэму, предполагая, что более смиренный тон и готовность выслушать любую сторону могли бы снизить градус поляризации и даже повысить уровень доверия к медицине . Однако Харрис занимает жесткую позицию: он считает рациональным и эффективным «сигнализировать нетерпимость» к очевидно плохим идеям и теориям заговора .

Основные аргументы Харриса в пользу отказа от «терпеливого слушания»:

1. Ложная эквивалентность: Предоставление равной трибуны ученым и «сумасшедшим» создает у публики иллюзию, что обе позиции имеют одинаковый вес .
2. Информационная гигиена: Некоторые идеи настолько необоснованны или вредны, что попытка вести с ними вежливую дискуссию только легитимизирует их .

Харрис признает, что из-за этого его часто считают высокомерным, но настаивает: в условиях «информационного апокалипсиса» интеллектуальная честность требует проводить черту между научной неопределенностью и откровенным безумием. Он заключает, что его позиция по вакцинации и мерам безопасности была продиктована не слепой верой в правительство, а анализом данных, доступных на конкретный момент времени, в то время как его оппоненты часто руководствовались лишь рефлекторным недоверием к власти .

🧬 Лабораторная утечка и цифровая импульсивность Илона Маска 2:55:40

Взаимоотношения науки, политики и публичного дискурса в последние годы претерпели фундаментальную деформацию. Сэм Харрис (Sam Harris) и Лекс Фридман (Lex Fridman) анализируют, как кризис доверия к институтам, начавшийся в разгар пандемии, усугубился из-за непрозрачности экспертов и импульсивного управления крупнейшими информационными платформами.

Тень Уханя: почему вопрос о происхождении вируса стал табу 2:58:30

Одной из самых болезненных точек в истории COVID-19 стала гипотеза о лабораторной утечке. Сэм Харрис признает, что изначально его позиция была прагматичной: «какая разница, откуда пришел вирус, если нам нужно решать, что делать прямо сейчас?» . Однако со временем он изменил мнение, во многом благодаря аргументам молекулярного биолога Алины Чан. Она подчеркнула, что начало пандемии — это как раз тот момент, когда необходимо максимально оперативно выяснить происхождение патогена, чтобы предотвратить повторение сценария и правильно настроить меры сдерживания .

По мнению Харриса, ранняя политизация этого вопроса нанесла колоссальный вред науке. Любые разговоры о лабораторном происхождении мгновенно клеймились как «ксенофобские» или «заговорщические», отчасти потому, что Китай вел себя как крайне закрытый и «плохой игрок» . В результате научный поиск истины оказался в заложниках у политической конъюнктуры. Ранее в разговоре собеседники упоминали общий кризис экспертизы, но именно кейс с утечкой стал апогеем «тени сомнения» .

Особую критику Харриса вызывает поведение Энтони Фаучи и других высокопоставленных чиновников от медицины. Сэм характеризует их показания и объяснения относительно исследований «усиления функции» (gain-of-function) как «мутные» и неискренние .

«Это выглядело подозрительно, подавалось подозрительно и, скорее всего, было подозрительным», — резюмирует философ .

Харрис убежден, что подобные опасные исследования должны быть запрещены на мировом уровне, так как риск случайного высвобождения синтетического вируса перевешивает любые теоретические выгоды для науки . Он подчеркивает парадокс: современная наука способна секвенировать геном вируса за считанные дни , но человечество оказывается бессильным перед нежеланием элит признавать ошибки и вести прозрачный диалог.

Илон Маск и трансформация Twitter 3:12:00

Переходя к теме свободы слова и управления информацией, собеседники обсуждают фигуру Илона Маска (Elon Musk). Харрис отмечает, что долгое время поддерживал дружеские отношения с предпринимателем, особенно на почве обсуждения рисков ИИ . Однако его нынешнее поведение в качестве владельца Twitter вызывает у Сэма серьезную тревогу.

Харрис подчеркивает, что его претензии лежат не в плоскости того, сможет ли Маск улучшить платформу технически, а в том, как Илон ведет себя лично . Маск стал источником импульсивных и порой опасных действий, используя свою аудиторию в 130 миллионов человек как инструмент давления или распространения сомнительных идей. В качестве примеров Харрис приводит:

• Публикацию теорий заговора, связанных с нападением на мужа Нэнси Пелоси .
• Публичные нападки на бывшего сотрудника Twitter Йоэля Рота, которые привели к угрозам физической расправы в адрес последнего .
• Противоречивую политику в отношении Канье Уэста (Kanye West). Маск вернул музыканта на платформу, зная о его ментальных проблемах, но позже заблокировал его за изображение свастики .

Сэм Харрис видит в этом непоследовательность: Илон называет себя «абсолютистом свободы слова», но вводит запреты, которые сложно обосновать юридически или этически, если следовать его же логике . Харрис убежден, что масштаб влияния Маска налагает на него особую ответственность, которой тот пренебрегает ради сиюминутного хайпа или троллинга.

Провал коммуникации: от пандемии до личных переписок 3:16:38

История конфликта Харриса с Маском началась еще в марте 2020 года, когда Илон написал свой знаменитый твит о том, что «паника из-за коронавируса — это глупо» . Сэм вспоминает, как пытался в личной переписке убедить Илона смягчить тон и признать серьезность угрозы, указывая на то, что даже небольшая вероятность катастрофы требует рациональной осторожности .

Однако Маск остался при своем мнении, считая, что вирус просто «сойдет на нет», превратившись в обычную простуду . Харрис отмечает, что это был не просто спор о вирусологии — это был пример того, как человек с огромным влиянием игнорирует экспертные модели и данные ради эффектного, но ошибочного заявления. В конечном итоге этот и другие подобные инциденты привели к тому, что Харрис пересмотрел свое отношение к публичному поведению Маска, считая его действия неэтичными и вредными для общественного дискурса .

🤖 Приручение сверхразума и «завтраки» от спецслужб по НЛО 3:20:43

Разговор Лекса Фридмана и Сэма Харриса переходит к одной из самых фундаментальных угроз будущему человечества — стремительному развитию искусственного интеллекта. Сэм Харрис отмечает, что его серьезное отношение к этой теме во многом сформировалось под влиянием Илона Маска, с которым они вместе посещали знаковую конференцию в Асиломаре . Несмотря на то что ранее в подкасте обсуждались политические разногласия и кризис доверия к институтам, вопрос ИИ стоит особняком как чисто технический и этический вызов экзистенциального масштаба.

Проблема согласования ИИ: как привязать бога к человеческим ценностям 3:24:20

Сэм Харрис подчеркивает, что с появлением ChatGPT и других больших языковых моделей (LLM) дискуссия об ИИ вышла из области научной фантастики в практическую плоскость. Основная тревога Харриса связана с проблемой «согласования» (alignment) — невозможностью гарантированно привязать цели сверхразумной системы к человеческим ценностям . Он ссылается на работу Стюарта Рассела «Human Compatible», подчеркивая, что создание самосовершенствующегося ИИ без надежного «якоря» в виде наших этических норм — это рецепт катастрофы.

Главная сложность заключается в том, что человеческие ценности противоречивы и часто выражаются через «выявленные предпочтения», которые расходятся с нашими декларациями . ИИ, наблюдая за человечеством, может оптимизировать процессы так, что это приведет к фатальным последствиям. Харрис приводит концепцию Рассела: чтобы избежать «петель» в логике ИИ, систему нужно держать в состоянии постоянной неопределенности относительно того, чего именно хочет человек . Это заставит алгоритм действовать предельно осторожно и постоянно сверяться с нами, вместо того чтобы интерпретировать приказ буквально и деструктивно.

Сэм выделяет три ключевых аспекта риска:

• Диспаритет в компетенциях: ИИ не обязательно должен ненавидеть людей, чтобы уничтожить их. Мы не ненавидим насекомых, когда заливаем бетоном дорожку к дому, — мы просто решаем свою задачу, а они находятся за горизонтом наших когнитивных интересов .
• Скорость самосовершенствования: как только ИИ начнет эффективно переписывать собственный код, разрыв между человеческим и машинным разумом станет непреодолимым за считаные месяцы или даже дни.
• Отсутствие сознания не означает отсутствие угрозы: ИИ может не обладать субъективным опытом или чувствами, но быть предельно эффективным в достижении целей, которые противоречат выживанию биологического вида .

Субстратная независимость и ловушки антропоморфизма 3:35:36

Отвечая на вопрос Лекса Фридмана о том, является ли ChatGPT гигантским шагом к AGI (общему искусственному интеллекту), Харрис призывает опираться на две базовые предпосылки: субстратную независимость разума и продолжение технического прогресса . Нет никаких оснований полагать, что разум требует исключительно биологической основы; «магия» нейронов может быть воспроизведена на кремнии.

Однако Харрис предостерегает от антропоморфизма. Мы склонны ожидать, что сверхразум будет обладать подобием человеческой личности или сознания, но это ошибка. Система может оставаться «зомби» с точки зрения внутреннего опыта, но при этом быть «богом» в плане решения задач . Проблема в том, что мы создаем автономные системы, которые начинают «хотеть» определенных состояний мира для выполнения своих функций, и эти состояния могут исключать присутствие кислорода или людей . Даже если LLM сейчас кажутся просто продвинутыми статистическими предикторами, их способность манипулировать информацией и подменять истину уже создает серьезную угрозу для социальной стабильности .

Странные контакты: несостоявшееся «раскрытие» темы НЛО 3:40:10

Во второй части главы беседа неожиданно сворачивает к теме неопознанных летающих объектов (НЛО/UAP). Сэм Харрис делится личной историей о том, как несколько лет назад к нему и Эрику Вайнштейну обратились люди, якобы связанные с государственными структурами . Ему обещали скорое официальное признание существования внеземных технологий и предлагали стать одним из «голосов», которые помогут общественности осмыслить эту новую реальность.

Харрису обещали предоставить доступ к секретным брифингам и видеоматериалам, которые «не являются мистификацией» . Однако всё это закончилось ничем: многообещающие звонки сменились редкими сообщениями в мессенджерах, а обещанная ссылка на Zoom-конференцию так и не была прислана. Этот опыт заставил Сэма скептически относиться к подобным вбросам, хотя сам факт обращения к нему лиц такого уровня показался ему примечательным.

Харрис отмечает интересную психологическую деталь: даже когда он на мгновение допустил, что это правда, он почувствовал странное экзистенциальное равнодушие .

• «Самая большая история в истории человечества» почему-то не вызвала у него должного трепета.
• Он связывает это с общим кризисом внимания: в мире, где каждый день происходят медийные катастрофы, даже прилет инопланетян может быть забыт через неделю.
• Сэм придерживается принципа: «Чрезвычайные утверждения требуют чрезвычайных доказательств» .

В завершение сегмента Лекс и Сэм соглашаются, что вероятность того, что за феноменом НЛО стоят секретные земные технологии или ошибки восприятия, всё же значительно выше, чем визит инопланетной цивилизации . Тем не менее, сам дискурс вокруг этой темы обнажает хрупкость нашего понимания реальности.

☢️ Ядерный риск и иллюзия «я»: между реальностью и возможностью 3:46:04

В финальной части беседы Лекс Фридман и Сэм Харрис переходят от обсуждения технологических угроз, затронутых ранее в контексте ИИ, к более фундаментальным экзистенциальным и философским вопросам. В центре внимания оказывается неспособность человеческой психики адекватно реагировать на масштабные, но абстрактные угрозы, а также природа самого сознания, определяющая наше восприятие реальности.

Парадокс внимания и ядерная «русская рулетка» 3:46:25

Сэм Харрис указывает на поразительный когнитивный диссонанс в обществе: мы склонны отдавать 100% своих эмоциональных ресурсов одной конкретной трагедии — например, ребенку, упавшему в колодец, — но при этом игнорируем абстрактную, но высокую вероятность ядерной катастрофы . По мнению философа, человечество фактически играет в «русскую рулетку» с револьвером, где заряжены три каморы из шести .

Даже до начала конфликта в Украине эксперты оценивали риск глобальной ядерной войны в ближайшие десятилетия примерно в 50% . Харрис подчеркивает абсурдность статус-кво: мир заставлен межконтинентальными баллистическими ракетами (МБР), находящимися в состоянии постоянной готовности. Эта система уязвима не только для идеологических фанатиков, но и для простой технической ошибки или ложных данных .

В качестве примера он приводит историю Станислава Петрова, который в 1983 году предотвратил апокалипсис, решив, что данные спутника о пяти запущенных ракетах США — это системный сбой . Харрис считает недопустимым, что само выживание вида зависит от здравомыслия отдельных людей в критический момент. Ситуация усугубляется развитием технологий дипфейков, которые в будущем могут спровоцировать конфликт, сделав невозможной быструю верификацию информации . Ранее обсуждавшийся кризис доверия к институтам в этой перспективе выглядит уже не просто социальной проблемой, а прямой угрозой безопасности.

Медитация как инструмент осознания отсутствия «я» 3:56:19

Переходя от внешних угроз к внутреннему миру, Сэм Харрис описывает человеческую жизнь как череду моментов, которые мы постоянно стремимся чем-то заполнить. Возникает фундаментальный парадокс между «бытием» в настоящем и «становлением» в будущем . Большинство людей ищут состояние счастья или покоя через внешние стимулы: секс, наркотики или экстремальные ситуации, такие как война, которые «выхватывают» внимание и заставляют забыть о повседневных тревогах и планах .

Однако Харрис настаивает, что медитация — это единственный способ достичь устойчивого признания того, что сознание само по себе уже является источником удовлетворения, независимо от содержания опыта . Ключевым моментом здесь является разрушение иллюзии «я».

• Большинство людей ощущают себя «субъектом» в центре своего опыта, которому принадлежат все мысли и чувства .
• Через практику внимательности (mindfulness) можно обнаружить, что этого центрального «контролера» не существует — есть только сам поток опыта .
• Осознание отсутствия свободной воли на глубоком, до-интеллектуальном уровне позволяет радикально сократить «период полураспада» негативных эмоций, таких как ненависть или глубокое сожаление .

Сэм объясняет, что интеллектуальное понимание отсутствия свободы воли (физический детерминизм) — это одно, но непосредственное ощущение того, что мысли просто возникают в сознании без участия «автора», — это совершенно другой уровень свободы .

Блок-вселенная: существует ли что-то, кроме «актуального»? 4:03:45

В завершение главы Харрис выдвигает провокационную философскую гипотезу о природе реальности. Он задается вопросом: является ли «возможность» реальной физической категорией или это лишь психологический конструкт? . Мы привыкли думать в сослагательном наклонении («я мог бы поступить иначе»), но в концепции «Блок-вселенной» или строгого детерминизма существует только то, что происходит на самом деле.

Харрис сравнивает это с математическими истинами. Натуральные числа или простые числа существуют вне пространства и времени как абстрактные объекты, о которых можно делать истинные или ложные утверждения . Возможно, и наши представления о «возможных вариантах будущего» имеют ценность лишь как мыслительные модели в нашем воображении .

Если свобода воли — это иллюзия, то, по логике Харриса, иллюзией может оказаться и сама категория «возможности» . Все, что мы имеем — это актуальность, разворачивающаяся в настоящий момент. Это подводит итог его философии: глубокое принятие того, что происходит «здесь и сейчас», является единственным рациональным способом существования в мире, где мы не контролируем ни запуск ядерных ракет, ни возникновение собственной следующей мысли.

🕊️ Архитектура надежды: между физикой предопределенности и технологическим риском 4:11:08

Вероятность как иллюзия и физика реальности 4:11:08

Завершая глубокое погружение в вопросы метафизики, Сэм Харрис предлагает пересмотреть наше понимание того, что мы называем «вероятностью». С его точки зрения, вероятность — это не фундаментальное свойство реальности, а лишь описание паттернов актуальности, которые мы наблюдали в прошлом . Когда мы подбрасываем монету, мы верим, что результат «мог бы быть другим», но в физическом мире, где действуют конкретные законы, каждое событие является единственно возможным финалом цепочки причинно-следственных связей .

Сэм Харрис сравнивает это с законами природы: мы видим их проявления, но они не сводимы к простым столкновениям «бильярдных шаров» материи. Если рассматривать Вселенную как тотальность пространства-времени — так называемую «блок-вселенную» — то разделение на прошлое, настоящее и будущее оказывается иллюзией . С точки зрения физики, то, что «актуально», и есть единственно возможное. Хотя ранее в разговоре собеседники подробно разбирали отсутствие свободы воли, здесь философ подчеркивает: осознание того, что сценарий вашей жизни уже написан до последней страницы, не должно приводить к депрессии . Напротив, это освобождающий опыт.

Жизнь как процесс открытия: от Pong до сверхразума 4:17:37

Для Сэма Харриса истинная свобода заключается в признании того, что вы не являетесь автором собственных мыслей и импульсов, а лишь свидетелем их появления. В такой парадигме жизнь превращается в процесс непрерывного открытия . Мы не знаем, кем станем в следующую минуту или какая идея придет нам в голову, и это неведение возвращает опыту новизну и остроту. Лекс Фридман иронично замечает, что в этой модели мы все — NPC (неигровые персонажи) в симуляции, на что Харрис отвечает воспоминанием о своем детстве .

Путь человечества в рамках одной жизни кажется Харрису ошеломляющим по своей скорости. Он вспоминает эпоху первой видеоигры Pong, подчеркивая, что его поколение может пройти путь от простейших пикселей на экране до появления и развертывания систем сверхразумного ИИ (AGI) . Эта технологическая трансформация происходит практически мгновенно в масштабах истории. Несмотря на риски, Сэм Харрис находит повод для оптимизма в повседневной человеческой природе. Отвечая на вопрос о надежде, он отмечает, что за пределами искажающей призмы социальных сетей (ранее он упоминал свой уход из Twitter как фактор психологического облегчения), большинство людей не являются психопатами и вполне способны на сотрудничество .

Оптимизм вопреки стимулам: почему будущее еще можно спасти 4:21:46

Основная проблема человечества, по мнению Харриса, кроется не в отсутствии ресурсов, а в дефектной архитектуре стимулов. Он убежден, что в мире достаточно богатства и технологий, чтобы обеспечить процветание каждого, но мы застряли в политических и социальных структурах, которые мешают коллективному успеху . «Если мы сможем правильно выстроить стимулы, нет причин, по которым мы не могли бы процветать коллективно», — утверждает он .

Однако этот оптимизм уравновешивается серьезной тревогой. С развитием технологий возможности «разрушительного меньшинства» растут экспоненциально. Если раньше один человек не мог фатально дестабилизировать жизнь миллионов, то сегодня мощь инструментов (от кибероружия до биотехнологий) дает такую возможность даже одиночкам . Харрис подчеркивает, что мы подошли к «бутылочному горлышку» прогресса, где любая ошибка в обращении с эмерджентными технологиями может стать последней.

Границы свободы слова: когда информация становится оружием 4:23:53

В финальной части беседы Сэм Харрис касается темы, вызывающей наибольшие споры среди его аудитории: границ свободы слова. Он занимает жесткую позицию в отношении информации, представляющей экзистенциальную угрозу. В качестве примера он приводит исследования по усилению функций вирусов (gain-of-function) . Харрис задается вопросом: должны ли мы, следуя принципам абсолютной свободы слова, позволять публикацию чертежей и генетических кодов смертельных патогенов в открытом доступе?

Его позиция прагматична:

• Выживание цивилизации приоритетнее абстрактных прав на распространение любой информации.
• Платформы имеют право на модерацию; «алгоритмическое продвижение» речи нацистов не является неотъемлемым правом человека .
• Мы находимся в уникальной исторической точке, где дезинформация, усиленная ИИ, может стать фатальной .

Несмотря на все предостережения, Сэм Харрис завершает разговор на дружеской ноте. В ответ на приглашение Лекса Фридмана когда-нибудь сыграть в гольф с Дональдом Трампом, Харрис шутит, что наверняка проиграл бы, так как бывший президент, скорее всего, играет лучше . Прощаясь с аудиторией и Лексом, он оставляет напутствие тем, кто продолжает пользоваться социальными сетями: «Наслаждайтесь и не сломайте там ничего, детки» . Беседа заканчивается цитатой Мартина Лютера Кинга о том, что любовь — единственная сила, способная превратить врага в друга .