В нью-йоркском культурном центре The 92nd Street Y прошла встреча литературного критика Джеймса Вуда и писателя, известного редактора Эдвина Фрэнка, приуроченная к выходу монументальной книги последнего об эволюции романной формы. Собеседники подробно разобрали ключевые вехи модернизма, парадоксы классических произведений XX века и разницу между литературой ушедших эпох и сегодняшним днем. Диалог перерос в глубокое философское осмысление того, как художественная проза отражает кризисы человеческого «я» и сохраняет способность улавливать ускользающую реальность.
📚 В тени девятнадцатого века: рождение нового героя 1:40
Обсуждение открывается анализом творчества англо-карибской писательницы Джин Рис, чьи произведения конца 1920-х и 1930-х годов служат ярким примером трансформации литературной формы. Эдвин Фрэнк в своей книге использует примечательную формулу: «В жизни каждого человека есть роман девятнадцатого века». По мнению автора, это означает, что у всех нас существует внутреннее представление о том, как могла бы сложиться судьба в ином, более упорядоченном контексте.
Романы Джин Рис, в отличие от масштабных эпических полотен позапрошлого столетия, выглядят тонкими, лаконичными и в хорошем смысле «истощенными». Фрэнк подчеркивает, что её героини отчаянно жаждут любви, но при этом остаются непреклонными и решительными. Они сознательно отбрасывают буржуазную упорядоченность XIX века, где главным принципом было достижение компромисса между личными устремлениями и общественным долгом.
Литература XIX века, за редкими исключениями вроде произведений Джейн Остин или Энтони Троллопа, требовала от героя признания высших социальных интересов. В противовес этому, модернистская проза XX века совершает радикальный поворот к исследованию изолированного «я», что выражается в лавинообразном увеличении повествования от первого лица.
💣 Достоевский как анархист и взрыватель канонов 7:09
Если классический роман XIX века строился на принципах понятности и сюжетной завершенности — будь то счастливый брак или окончательный расчет, — то главным разрушителем этой стабильности, по мнению Джеймса Вуда, стал Федор Достоевский. Эдвин Фрэнк выбирает повесть «Записки из подполья», опубликованную в 1864 году, в качестве условной стартовой точки для литературы XX века. Влияние Достоевского на мировую культуру огромно: его переводы начали завоевывать мир с 1880-х годов, а вырезанная цензурой глава «Исповедь Ставрогина» из романа «Бесы» позже стала ключевым ориентиром для создания «Лолиты» Владимира Набокова.
Парадокс фигуры Подпольного человека заключается в абсолютной противоречивости его мотивов. Фрэнк отмечает, что этот персонаж намеренно разрушает традиционное читательское ожидание: люди часто ищут в книгах понимание человеческой природы, чтобы классифицировать поступки окружающих по шкале понятности.
Достоевский лишает читателя этой уверенности. Повесть устроена так, чтобы сделать нас менее уверенными в собственных знаниях о мире, что коренным образом отличает художественную литературу от философии, которая стремится разрешать противоречия, а не множить их. Герой «Записок из подполья» балансирует на грани: он сентиментально опирается на литературные штампы Николая Гоголя, но одновременно пытается вырваться за пределы самой литературы, объявляя свои записи чем-то более реальным, чем вымысел.
🥩 Сверхреализм модернизма: от будуара до скотобойни 11:01
Рассматривая исторический контекст, Фрэнк напоминает, что в момент написания «Записок из подполья» русская романная традиция только зарождалась — в стране существовало всего около 35 оригинальных романов. Достоевскому приходилось буквально «трясти прутья клетки», создавая новый язык в условиях жестких политических ограничений и личного опыта пребывания на каторге.
Вопреки распространенному мнению о том, что модернистская проза ушла в чистую абстракцию, саморефлексию и отрицание реализма, Эдвин Фрэнк выдвигает противоположный тезис: литература XX века во многом более реальна, чем проза ее предшественников. Например, монументальный роман Джеймса Джойса «Улисс» буквально переполнен бытовыми деталями и вещественностью реального мира.
По мнению Фрэнка, модернисты вытащили на поверхность те стороны жизни, которые викторианская литература стыдливо прятала под ковер:
- Реалии будуаров и интимной жизни.
- Грязь и жестокость скотобоен, как в обличительном романе Эптона Синклера «Джунгли».
- Влияние самого языка на человеческие поступки.
Джеймс Вуд соглашается с тем, что слова и формы, в которые мы их облекаем, сами по себе являются важнейшей частью осязаемой реальности.
🕳️ Величественная пустота и парадоксы классики XX века 17:50
В ходе беседы участники формулируют несколько парадоксальных и провокационных тезисов о главных шедеврах ушедшего века. Так, Фрэнк называет «Волшебную гору» Томаса Манна «огромной, но в определенном смысле пустой книгой», а «Улисс» Джойса — «бессмысленным в самом глубоком значении этого слова». По его мнению, центральное действие «Улисса» сводится к банальной прогулке двух мужчин по Дублину, которые что-то замечают, а чего-то не замечают, а сама книга — это гигантское письменное пространство, соразмерное человеческой жизни, где нет единой зашифрованной разгадки.
Собеседники сходятся во мнении, что великие модернистские романы — от Марселя Пруста до Томаса Манна — содержат внутри себя предельно простое послание, напоминающее записку из печенья с предсказанием: «Любовь — это всё, что есть». Однако ценность этих книг заключается в том, что данное утверждение каждый раз приходится доказывать заново через тяжелейший опыт героев.
Фрэнк противопоставляет этот подход роману Джордж Элиот «Мидлмарч», где автор ведет читателя к общему пониманию и компромиссу. Проза XX века, напротив, утверждает фигуру героя, обладающего упрямой, непреклонной решимостью, даже если не всегда ясно, во что именно этот герой верит. В качестве экстремального примера Фрэнк приводит Луи-Фердинанда Селина — блестящего новатора формы, у которого полностью отсутствует моральный компас, но осталась лишь чистая, концентрированная ярость.
🔥 Феномен Д. Г. Лоуренса: бунт и радикальная искренность 26:05
Хотя принято считать, что формальный взрыв литературы произошел после Первой мировой войны, Фрэнк доказывает, что радикальный слом викторианских канонов случился в предвоенное двадцатилетие. Шедевры Пруста, Манна и Джойса создавались как осмысление и оглядка на ушедшую предвоенную эпоху. Особое место в этом процессе занимает Дэвид Герберт Лоуренс.
Перечитывая романы Лоуренса в зрелом возрасте, Фрэнк был поражен их художественной силой, хотя в юности они казались ему поверхностными. Три больших романа Лоуренса 1910-х годов представляют собой последовательный пересмотр всех канонов XIX века:
- «Сыновья и любовники» (1913) переосмысляют традиционный роман воспитания.
- «Радуга» (1915) трансформирует жанр семейной саги, демонстрируя протофеминистский бунт героини против воли отца.
- «Влюбленные женщины» (1920) радикально меняют саму структуру социального романа.
Фрэнк и Вуд выражают искреннее восхищение стилистической простотой Лоуренса в трагические моменты. В качестве примера они приводят сцену гибели Тома Брэнгуэна, описанную без лишней патетики: «Великое чудо тоски пронеслось над ним, и затем тьма поглотила его целиком».
📦 Издательские хроники: от забытых мемуаров до Пулитцеровской премии 36:14
Значительная часть дискуссии посвящена 25-летней издательской деятельности Эдвина Фрэнка. Джеймс Вуд отмечает его уникальный дар находить и возвращать к жизни ускользающую, редкую литературу. Одним из таких открытий стали мемуары Элеоноры Переньи «More Was Lost», повествующие об американке, которая в 1920-х годах вышла замуж за венгерского барона и уехала жить в его разрушающийся замок. Книга кинематографично и точно фиксирует гибель старого европейского мира накануне новой катастрофы.
Помимо архивной работы, издательство Фрэнка активно поддерживает современных авторов, таких как Гвендолин Райли и Сьюзи Бойт. Главным триумфом последнего времени стал роман Джошуа Коэна «Нетаньяху». Как признается Фрэнк, он не ожидал, что книга получит Пулитцеровскую премию.
До того как рукопись попала к Фрэнку, её отвергли более десяти крупных издателей. По мнению редактора, ценность этого романа заключается в его способности постоянно менять ракурс рассмотрения сложнейших вопросов идентичности, не превращаясь в предсказуемое, линейно разворачивающееся повествование.
Говоря о будущем чтения, Фрэнк делится метафорой: современное онлайн-потребление информации напоминает охоту и собирательство, в то время как глубокое чтение книг подобно традиционному сельскому хозяйству, которое сегодня оказывается под угрозой.
🌍 Глобальный роман, массовая культура и вызовы современности 42:40
Отвечая на вопросы аудитории, Эдвин Фрэнк характеризует роман XX века как глубоко глобальный феномен. Национальные академические рамки разделяют литературу по языковому принципу, но реальный читатель всегда пересекает эти границы. Индустриальная природа книги открыла новые рынки: например, в эпоху Мэйдзи в Японии бросились переводить любовный роман премьер-министра Великобритании Бенджамина Дизраэли, пытаясь понять секрет глобального успеха Британской империи. Даже Достоевский, находясь в остроге, читал роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» в переводе на страницах русского толстого журнала.
Еще одной важной тенденцией века стало разделение литературы на «высокое искусство» и «массовый продукт». Этот процесс Фрэнк иллюстрирует параллелью между фантастом Гербертом Уэллсом и модернистом Андре Жидом. При этом между жанрами всегда существовало плодотворное напряжение: авторы интеллектуальной прозы охотно заимствовали элементы массовой культуры. В качестве примера Джеймс Вуд приводит романы Кормака Маккарти «Кровавый меридиан» и «Дорога», где высокая библейская стилистика соединяется с элементами триллера и зомби-хоррора.
Размышляя о дне сегодняшнем, Джеймс Вуд с грустью отмечает, что в XXI веке трудно представить появление автора с такой же свободной, неистовой страстью и «синаптическим интеллектом», какими обладал Д. Г. Лоуренс. Комментируя недавние трагические новости о задержании 26-летнего Луиджи Манджоне, обвиняемого в резонансном убийстве топ-менеджера в Нью-Йорке, Вуд подчеркивает, что это классический вызов для большого писателя уровня Достоевского.
Литературе сегодня необходимо исследовать, как молодой образованный человек переходит от антикапиталистического манифеста к реальному убийству на улице. По мнению Вуда, после терактов 11 сентября современный роман, за редкими исключениями, почти не уделил внимания психологическим механизмам радикализации и безумия.
Завершая встречу, Эдвин Фрэнк признается, что главным удовольствием в работе над книгой для него стало возвращение к многолетнему чтению, когда взрослый человек вновь обретает детское, абсолютно поглощающее чувство радости от разгадывания устройства мира через печатную страницу.
