В интервью блогеру Алексу О’Коннору писатель и общественный деятель Эндрю Дойл представляет свою книгу «Новые пуритане: как религия социальной справедливости захватила западный мир». Автор проводит глубокие исторические параллели между современным движением «прогрессивизма» и охотой на ведьм в Салеме, аргументируя деструктивный характер идеологии идентичности. Дискуссия подробно затрагивает проблемы свободы слова, феномен культуры отмены, спорные школьные реформы и кризис традиционного разделения на левых и правых в современной политике.
## 🎭 Кто такие «новые пуритане» и уроки Салема 2:49
Писатель и общественный деятель Эндрю Дойл объясняет, что название его книги «Новые пуритане» является метафорическим обозначением приверженцев современного идеологического движения, которое в просторечии называют «вок» (woke). Сам он предпочитает использовать термин «критическая социальная справедливость». По мнению Дойла, выбранный им образ отражает жесткое требование абсолютной моральной чистоты, которую адепты этой новой веры агрессивно навязывают окружающим. В повседневной массовой культуре это проявляется в цензуре старых комедийных шоу, требованиях запретить определенные фильмы или снабдить классические литературные произведения предупреждениями о потенциальных психологических триггерах.
В книге Дойл выстраивает развернутую историческую аналогию между процессами в современной культуре и знаменитыми процессами над салемскими ведьмами, проходившими в Массачусетсе в конце XVII века — с февраля 1692 года по май 1693 года. Исторический факт: вопреки преувеличенным представлениям, сформированным массовой культурой и пьесой Артура Миллера «Суровое испытание» (The Crucible), в Салеме было казнено 20 человек, а еще пятеро скончались в тюрьме. Это существенно отличается от средневековой европейской охоты на ведьм, унесшей тысячи жизней. Пуритане Новой Англии не были профессиональными инквизиторами, это были благочестивые люди, поддавшиеся коллективной истерии, в которой они позже публично раскаялись.
Истерию в Салеме инициировали молодые деревенские девушки во главе с Эбигейл Уильямс, которые внезапно получили абсолютную власть над жизнями своих односельчан. Любой, кто осмеливался сомневаться в реальности их видений, немедленно обвинялся в колдовстве. Показательным примером Дойл называет судьбу Ребекки Нёрс — глубоко религиозной и уважаемой жительницы Салема, которая назвала происходящее «глупым сезоном», после чего была объявлена ведьмой и повешена.
По мнению Дойла, современная культура отмены функционирует по точно таким же законам: людей больше не казнят физически, но их репутации целенаправленно уничтожаются, а карьеры разрушаются на основании бездоказательных обвинений. Вместо слова «ведьма» современные активисты выкрикивают ярлыки вроде «расист», «гомофоб», «фашист» или «нацист», причем само обвинение сегодня принимается обществом в качестве неопровержимого доказательства вины. В Салеме суды полагались на «спектральные доказательства» — субъективные свидетельства обвинителей, заявлявших, что они видят дух ведьмы. Прямым аналогом этого Дойл считает современный концепт «жизненного опыта» (lived experience), когда личное, эмоционально окрашенное восприятие человеком того или иного взаимодействия признается достаточным основанием для того, чтобы наказать или уволить его оппонента.
Главный вывод Дойла состоит в том, что трагедия Салема стала возможной исключительно из-за капитуляции официальных властей — судей и священников, которые пошли на поводу у кричащих девочек. По словам гостя, современные активисты за последние 12 лет сумели выстроить колоссальное влияние в обществе и занять ключевые посты в важнейших гражданских и государственных институтах: в судебной системе, полиции, школах и особенно в сфере высшего образования. Дойл убежден, что если бы руководство этих институтов нашло в себе смелость назвать действия активистов истерией и отказалось им потакать, их влияние мгновенно сошло бы на нет. Однако из-за слабости руководства в обществе сформировался климат тотального страха перед тем, как будут интерпретированы любые сказанные слова.
## 🚫 Культура отмены: мифы и реальные жертвы 10:08
Ведущий Алекс О’Коннор упоминает о своих дебатах в Оксфордском союзе на тему культуры отмены, где его оппоненты утверждали, что данная проблема преувеличена. В качестве аргумента они приводили пример знаменитой писательницы Дж. К. Роулинг, чьи книги продолжают продаваться рекордными тиражами, несмотря на масштабные попытки ее бойкотировать. О’Коннор отмечает, что в дискуссиях о культуре отмены важнее анализировать не фактический успех «отмены», а изначальные намерения активистов: если бы преследователи Роулинг добились своего, она была бы полностью лишена возможности издаваться и зарабатывать.
Эндрю Дойл соглашается с этим доводом и подчеркивает, что Роулинг, Рики Джервейс или Дейв Шаппелл неуязвимы для отмены исключительно благодаря своей колоссальной популярности и финансовой независимости. Роулинг ежедневно получает такое количество угроз убийством и изнасилованием, что, по ее собственным словам, ими можно было бы оклеить весь дом. Дойл считает, что публичная травля звезд такого масштаба выполняет функцию устрашающего сигнала для остальных: «Смотрите, что мы делаем с ней, представьте, что мы сделаем с вами, если вы выйдете за рамки дозволенного».
По мнению гостя, настоящими и самыми уязвимыми жертвами культуры отмены становятся не мировые знаменитости, а обычные люди, чьи сломанные судьбы никогда не попадают на страницы крупных СМИ. В качестве примера он приводит историю детской писательницы Джиллиан Филипп. Филипп была успешным автором, но не обладала звездным статусом Роулинг. После того как она опубликовала в соцсетях твит с хэштегом в поддержку Роулинг, ее издательство и литературный агент незамедлительно разорвали с ней контракты. Из-за скоординированной и агрессивной травли женщина была вынуждена полностью уйти из книжной индустрии и переквалифицироваться в водителя грузовика, чтобы обеспечивать себя.
Дойл упоминает правозащитную организацию Counterweight, основанную Хелен Плакроуз в период после гибели Джорджа Флойда. Организация была создана для помощи сотрудникам, которые на своих рабочих местах внезапно столкнулись с принудительными тренингами по «неосознанным предубеждениям» (unconscious bias training), где от них требовали публично признать свою «белизну» и скрытый расизм. По словам гостя, в Counterweight обращались и представители этнических меньшинств: их начальники требовали от них рассказов о том, как сильно они угнетены в компании, а когда сотрудники заявляли, что не чувствуют угнетения, руководство трактовало это как «симптом глубокого внутреннего угнетения» и подвергало их дисциплинарным взысканиям. Аналогичную поддержку обычным гражданам оказывает Союз свободы слова (Free Speech Union), регулярно спасающий карьеры людей от нападок. Дойл убежден, что попытки активистов переименовать культуру отмены в «культуру подотчетности» не выдерживают критики, поскольку требования уволить человека и уничтожить его жизнь за выражение мнения, разделяемого большинством населения страны, являются противоположностью подлинной подотчетности.
## ⚖️ Абсолютизм свободы слова против законов о «языке вражды» 15:49
Алекс О’Коннор интересуется у гостя, существуют ли в его понимании прецеденты, оправдывающие государственное ограничение свободы слова. Дойл отвечает, что он поддерживает наказание за преступления, совершенные с помощью механизма речи, но это не имеет ничего общего с цензурой самой речи. В качестве примеров он приводит такие преступления, как шпионаж, лжесвидетельство (perjury), шантаж и клевета (libel). Гость поясняет: когда человека сажают в тюрьму за лжесвидетельство, его наказывают за сознательный обман суда, который был технически реализован посредством речи. Дойл также высказывает мнение, что дела о клевете должны рассматриваться исключительно в рамках гражданского, а не уголовного права, чтобы пострадавшие могли требовать компенсацию за разрушенную репутацию через гражданские иски.
Дойл последовательно и категорически выступает против законов о «языке вражды» (hate speech laws). Его фундаментальное возражение строится на том, что юридически невозможно дать четкое, объективное и универсальное определение «ненависти». Гость ссылается на книгу Пола Коулмана «Цензура» (Censored), которая представляет собой сборник действующих законов о языке вражды в европейских странах. Эта книга наглядно демонстрирует, что каждое государство трактует термин по-своему, а эксперты ЮНЕСКО официально признали невозможность выработки единой международной дефиниции. В качестве примера Дойл приводит недавнее обсуждение ирландского законопроекта о преступлениях на почве ненависти, в ходе которого министр юстиции Хелен Макэнти, по имеющимся данным, заявила, что если внести в закон четкое определение ненависти, то сама правоприменительная практика станет неэффективной.
Особую критику Дойла вызывает шотландский закон о преступлениях на почве ненависти, разработанный Хамзой Юсафом в бытность того министром юстиции Шотландии. Этот закон криминализирует высказывания, которые могут быть истолкованы как «направленные на разжигание ненависти», причем действие закона распространяется даже на разговоры внутри частных домов граждан. Хамза Юсаф также продвигал пункт о криминализации публичного исполнения театральных пьес, мотивируя это тем, что неомиллитантисты могут использовать сцену для пропаганды, хотя Дойл, как драматург, считает подобные опасения надуманными.
По мнению Дойла, законы с размытыми формулировками неизбежно открывают путь к государственной тирании и политическим злоупотреблениям со стороны тех, кто хочет заставить замолчать своих оппонентов. Более того, гость ставит важный этический вопрос: имеет ли государство право осуществлять аудит эмоций граждан? По словам писателя, в свободном обществе человек должен иметь законное право испытывать ненависть к чему-либо или кому-либо, поскольку эмоции не должны контролироваться полицией.
Яркой иллюстрацией судебного произвола Дойл называет дело шотландского блогера Маркуса Мичана (известного под псевдонимом Count Dankula). Мичан снял шуточный видеоролик, в котором обучил мопса своей девушки вскидывать лапу в нацистском приветствии при прослушивании команд «Зиг Хайль» и «Газуй на евреев». В начале ролика блогер прямо пояснил, что его цель — превратить милую собаку в самое отвратительное существо, какое только можно представить, то есть в нациста. Таким образом, контекст шутки был сугубо антинацистским. Тем не менее шотландский суд признал его виновным в разжигании ненависти. Киберразведка проверила личные текстовые сообщения и электронную почту Мичана, официально подтвердив отсутствие каких-либо связей с ультраправыми организациями или расистских взглядов. Суду оказалось достаточно субъективной прокурорской интерпретации самого видеоролика для вынесения обвинительного приговора, что Дойл считает очевидным выкидышем правосудия.
## 🕵️♂️ «Проверка мышления» и некриминальные инциденты ненависти 33:47
По словам Эндрю Дойла, на практике абсолютное большинство жалоб на «язык вражды» подается не из-за реальной угрозы общественной безопасности, а просто потому, что заявители чувствуют себя оскорбленными. И современная британская полиция активно поощряет эту практику. Гость подробно описывает получивший мировую известность случай с Гарри Миллером — бывшим офицером полиции. Миллер ретвитнул сатирическое стихотворение, которое один из пользователей соцсетей посчитал трансфобным. В ответ на жалобу действующие сотрудники полиции нанесли Миллеру визит домой и начали читать ему лекцию о гендерной идентичности, транслируя, по мнению Дойла, псевдонаучные концепции.
Когда Миллер прямо спросил офицеров, совершил ли он уголовное преступление, те ответили отрицательно. На его закономерный вопрос, почему в таком случае полиция находится у него дома, правоохранители дословно заявили: «Нам нужно проверить ваше мышление» (We need to check your thinking). Дойл с иронией замечает, что если бы драматург вставил подобную реплику в пьесу о скатывании государства к тоталитаризму, критики сочли бы это слишком грубой и очевидной метафорой, но это произошло в реальной жизни.
Исторический факт, приводимый Дойлом: за пятилетний период, предшествовавший 2022 году, полиция Англии и Уэльса официально зарегистрировала более 120 000 так называемых «некриминальных инцидентов на почве ненависти» (non-crime hate incidents). Шотландская полиция пошла еще дальше, создав внутреннюю базу данных интернет-шуток: они вносят туда имена авторов юмористических постов без их уведомления и устанавливают за ними негласное наблюдение. По мнению гостя, полиция в принципе не имеет права тратить государственные ресурсы на расследование действий, не являющихся правонарушениями.
Дойл связывает возникновение этой практики с деятельностью Коллегии полиции (College of Policing) — квазигосударственной структуры (кванго), определяющей стандарты обучения офицеров, которая, по его оценке, оказалась полностью захвачена идеологическим мейнстримом около 12–13 лет назад. Согласно утвержденным ими правилам, если гражданин заявляет, что воспринял слова другого человека как проявление гомофобии или расизма, полиция обязана зафиксировать инцидент на основе чисто субъективного восприятия жалобщика, полностью игнорируя отсутствие злого умысла у автора высказывания. Это имеет разрушительные последствия для жизни людей: подобные некриминальные записи автоматически отображаются при проверке Службой раскрытия информации и лицензирования (DBS), что делает невозможным последующее трудоустройство гражданина, например, учителем в школу.
Гарри Миллер, будучи профессиональным экс-полицейским, инициировал многолетний судебный процесс против Коллегии полиции. По словам Дойла, руководство структуры продемонстрировало фанатичное сопротивление: они проигнорировали прямое требование тогдашнего министра внутренних дел Прити Пател прекратить фиксацию некриминальных инцидентов, а затем отказались исполнять решение Высокого суда, признавшего их инструкции незаконными. В итоге они лишь незначительно изменили формулировки под давлением следующего министра внутренних дел. Дойл сравнивает руководство Коллегии полиции с «высшими жрецами», которые свято верят, что находятся на стороне ангелов, а потому считают себя вправе игнорировать как решения судов, так и распоряжения правительства.
## ⛪ Новая квазирелигия: догмы вокизма против либерализма 38:23
Эндрю Дойл подчеркивает, что использование им словосочетания «религия социальной справедливости» носит фигуральный характер. Однако он соглашается с ведущим, что если рассматривать такие системы, как конфуцианство или буддизм, то отсутствие веры в сверхъестественного бога или демиурга не мешает течению быть полноценным религиозным культам в социологическом смысле. Главная проблема движения вокизма, по мнению гостя, заключается в том, что оно сознательно использует терминологию, прямо противоположную его реальным целям и методам. Сторонники называют себя «прогрессивными», хотя Дойл видит их регрессивными; они именуют себя «либералами», в то время как их ведущие теоретики открыто заявляют о своей враждебности классическому либерализму. Провозглашаемый ими «антирасизм» на практике превратился в доктрину, которая гиперрасиализирует общество и углубляет расовые барьеры. Дойл утверждает, что сегодня для того, чтобы действительно противостоять расизму, человеку необходимо выступать против догм современного «антирасизма».
По словам писателя, вокизм собирает миллионы сторонников благодаря естественному добродушию широкой публики: обыватели слышат лозунги о справедливости и равенстве и охотно поддерживают их, не вникая в суть механизмов движения. На глубинном уровне здесь разворачивается классический, описанный Джоном Стюартом Миллем в эссе «О свободе» и Джорджем Оруэллом конфликт между Свободой личности и Авторитетом власти. Дойл предлагает понятные синонимы: лучшим аналогом слова «woke» является «антилиберальный», а слова «anti-woke» — «либеральный».
В пользу религиозной природы вокизма, по мнению Дойла, говорят следующие системные признаки:
- Наличие жесткой системы верований, которая насаждается в обществе сверху вниз методами тотального запугивания.
- Бескомпромиссное наказание за малейшую ересь и мгновенная экскоммуникация (изгнание из сообщества) любого, кто посмеет отклониться от догмы.
- Опора на абсолютно недоказуемые, сугубо фанатичные постулаты, такие как утверждение, что расизм незримо пронизывает абсолютно любое человеческое взаимодействие, или вера в наличие у каждого человека имманентной «гендерной души».
Дойл цитирует знаменитое высказывание физика Стивена Вайнберга о том, что в мире всегда будут хорошие люди, совершающие добрые дела, и плохие люди, творящие зло; но для того, чтобы хорошие люди начали совершать явное зло, необходима религия. По мнению гостя, это исчерпывающе объясняет, почему интернет-активисты, размещающие в своих профилях лозунги «будь добрее» и «любовь побеждает», одновременно шлют оппонентам пожелания заживо сгореть или увидеть смерть своих детей от рака. Эти люди искренне убеждены, что выполняют священную миссию, уподобляясь средневековым инквизиторам, которые со спокойной совестью пытали еретиков на дыбе, после чего шли домой молиться, веря в свою абсолютную праведность.
## 🏫 Критическая расовая теория и сегрегация в школах 43:40
Обсуждая теоретический фундамент движения, Алекс О’Коннор отмечает, что основатели критической расовой теории (КРТ) действительно исходят из постулата о латентном присутствии расизма во всех социальных структурах. Дойл заявляет, что поскольку КРТ требует искать расизм повсюду, ее сторонники полностью освобождают себя от бремени предоставления каких-либо эмпирических доказательств, полагаясь на саму теорию. Гость ссылается на книгу Хелен Плакроуз и Джеймса Линдси «Циничные теории» (Cynical Theories), где наглядно показано, что главный вопрос КРТ звучит не как «был ли расизм в этой ситуации?», а как «в чем именно проявился расизм в этой ситуации?».
При этом Дойл признает, что в своей первоначальной академической форме КРТ и концепция интерсекциональности (пересекаемости форм угнетения), разработанная Кимберли Креншоу, поднимали важные и легитимные вопросы правовой дискриминации. Креншоу на примере реального судебного иска против концерна General Motors убедительно доказала, что чернокожие женщины оказывались в слепой зоне трудового права: компания нанимала чернокожих мужчин на конвейер и белых женщин в офисы, но полностью игнорировала наем чернокожих женщин. Однако современная интерпретация интерсекциональности, по мнению Дойла, деградировала до уровня «олимпиады угнетения» (oppression Olympics) — абсурдного выстраивания иерархий обид и подсчета баллов уязвимости, на что впоследствии жаловалась и сама Креншоу.
Главную опасность Дойл видит в агрессивном переносе этих кабинетных теорий в плоскость реальной государственной политики и школьного образования. Он цитирует публикацию в газете The Times о начальной школе Колд Фол (Cold Fall Primary School) в Северном Лондоне. Руководство школьной группы по антирасизму разослало родителям уведомление, пригласив исключительно чернокожих учеников и детей «черного наследия» на дополнительные субботние онлайн-занятия по чтению и письму. Белым детям вход был строго воспрещен. Родители инициировали официальный запрос на основе Закона о свободе информации. Статистика самой школы показала, что среди учащихся, проваливших национальные тесты по чтению, белых детей было в 7 раз больше, чем чернокожих, а по письму — в 11 раз больше. Тем не менее администрация выделила ресурсы и организовала помощь только чернокожим школьникам.
Дойл подчеркивает, что аналогичный случай расовой сегрегации на внеклассных мероприятиях произошел и в элитной Американской школе в Лондоне (American School in London). По мнению гостя, это является прямым и закономерным результатом практического применения КРТ (praxis): вместо того чтобы помогать конкретным отстающим детям вне зависимости от их цвета кожи, администрация начинает разделять малолетних детей по расовому признаку.
## 📊 Расовая толерантность и парадоксы «скрытого расизма» 50:51
Пытаясь честно выстроить аргументацию противоположной стороны (стэнд-майнинг), Дойл признает, что в Великобритании существовала и существует реальная проблема расизма. Он вспоминает, как часто слышал открытые расистские оскорбления в своем детстве, а также указывает на скандал вокруг депортации поколения «Виндраш» при правительстве Терезы Мэй. Однако гость подчеркивает, что многочисленные социологические исследования и опросы общественного мнения стабильно фиксируют: современная Великобритания является одной из самых расово толерантных стран в мире, занимая первое место в Европе по уровню терпимости к иноэтничным гражданам. О’Коннор выдвигает контраргумент, предполагая, что респонденты могут банально лгать социологам, скрывая свои подлинные взгляды. Дойл парирует: даже если это так, формирование жесткого общественного консенсуса, при котором публичное выражение расизма признается позорным и недопустимым — это колоссальный цивилизационный успех либерального проекта.
Сторонники теории системного угнетения часто приводят в пример эксперименты с резюме: когда с CV удаляют личные данные кандидатов (анонимизируют их), шансы представителей нацменьшинств на трудоустройство сравниваются с белыми кандидатами; если же имена оставить, резюме с иностранным звучанием получают существенно меньше откликов. О’Коннор видит в этом прямое доказательство латентного расизма в бизнесе. Дойл предлагает альтернативное и более глубокое объяснение, подкрепленное научными данными: человеческой психике свойственно подсознательно доверять тем, кто максимально похож на нас. Например, подтверждено, что если у соискателя совпадает дата рождения с нанимателем, вероятность его успешного приема на работу возрастает в разы.
Гость соглашается, что это можно назвать проявлением скрытых предубеждений, однако подчеркивает: современные дорогостоящие тренинги по их устранению, согласно исследованиям, абсолютно не работают и лишь усугубляют расовую поляризацию в коллективах. Разумным либеральным решением проблемы Дойл считает повсеместный законодательный перевод процесса первичного отбора кандидатов в анонимный формат, вместо того чтобы огульно обвинять всех работодателей страны в расизме. Кроме того, по мнению гостя, концепция «системного расизма» в образовании полностью разбивается о сухие статистические данные: если академическое отставание детей карибского происхождения активисты списывают на расистскую структуру британских школ, то они никак не могут объяснить, почему дети иммигрантов из стран Африки учатся и сдают экзамены в среднем значительно лучше, чем их белые британские сверстники.
## 📚 Литература оппонентов: критика «Белой хрупкости» 1:05:38
На вопрос ведущего о том, кого из идеологов противоположного лагеря гость находит наиболее интеллектуально сильным, Дойл с сожалением констатирует, что современные вок-авторы практически полностью избегают открытых дискуссий и публичных дебатов. Среди их книг он выделяет работу Ибрама Х. Кенди «Как быть антирасистом» (How to Be an Antiracist) как относительно живой и читаемый текст благодаря обилию личных биографических историй, хотя его центральные тезисы Дойл считает ложными. В частности, Кенди утверждает, что популярная дихотомия «я не расист» является ложной, и человек может быть либо активным «антирасистом», либо «расистом». Другие теоретики, такие как Алана Лентон, развивая эту мысль, договариваются до того, что позиция «я вне расы и не являюсь расистом» объявляется актом «дискурсивного расистского насилия». Также Дойл тепло отзывается о личных качествах левой журналистки Ясмин Альби-Браун, с которой он общался лично, несмотря на их тотальное несогласие по всем пунктам повестки.
Книгу социолога Робин ДиАнджело «Белая хрупкость» (White Fragility) Дойл называет откровенно слабой литературой, построенной на классической «ловушке Кафки» (Kafka trap). Суть доктрины ДиАнджело проста: все белые люди априори являются носителями расизма, а те из них, кто гневно отвергает это обвинение, демонстрируют «белую хрупкость», что объявляется автоматическим доказательством их скрытого расизма. Дойл указывает, что это чистая копия Салемских судов: если женщина отрицает, что она ведьма, это признается главным доказательством ее связи с дьяволом.
Писатель иронизирует над тем, что ДиАнджело пытается проецировать свои личные психологические проблемы на все белое население планеты. В книге она описывает, как испытала приступ панического страха на уличной вечеринке, оказавшись в окружении чернокожих сограждан, и сделала из этого вывод, что такова глубинная расистская реакция любого белого человека. Дойл заявляет: «Говорите исключительно за себя», критикуя ДиАнджело за попытку снять с себя персональную ответственность за собственные расистские мысли путем их приписывания всему человечеству.
По мнению Дойла, вся современная прогрессивистская литература стала удручающе однообразной и безликой, поскольку авторы используют готовые штампы и речевые клише вместо самостоятельного мышления. Лозунги вроде «права транс-людей — это права человека» или «транс-женщины — это женщины» гость классифицирует как «мыслепрерывающими клише» (thought-terminating cliches). В основе этих практик лежит постмодернистская догма о том, что объективной реальности не существует, а мир полностью конструируется языком. Отсюда проистекает фанатичная убежденность активистов в том, что слова — это токсичные яды, способные отравить общество. Именно этим мотивируются требования переписывать произведения П. Г. Вудхауса и Агаты Кристи или вырезать сцены из старых фильмов. Дойл подчеркивает, что шесть десятилетий научных исследований в рамках теории медиаэффектов полностью и безоговочно опровергают гипотезу о том, что прочтение расовых эпитетов в историческом контексте способно сделать современного человека расистом.
## 🌳 Элитный активизм, «Just Stop Oil» и крах политических координат 1:13:05
Алекс О’Коннор напоминает цитату гостя из его прошлого интервью Крису Уильямсону: «Проблема не в активистах, а в капитуляции перед ними». Дойл подтверждает этот тезис, добавляя, что искреннее желание людей изменить мир к лучшему заслуживает уважения, однако государственные институты и школы совершают ошибку, начиная внедрять безумные идеи по первому требованию самого крикливого и неразумного меньшинства.
В качестве примера подобного деструктивного меньшинства Дойл рассматривает радикальное экологическое движение Just Stop Oil, обращая внимание на крайнюю степень финансовой и социальной привилегированности его участников. Гостя откровенно смешит, когда люди из богатейших семей Великобритании начинают публично поучать рядовых граждан по поводу их «привилегий», причем сами активисты носят двойные фамилии и зовут их Сэй Уиллоуби или Майк Понсфорд, напоминая карикатурных персонажей из комедий Вудхауса.
По словам писателя, существует прямая и неразрывная связь между финансовым благополучием и увлечением леворадикальным эко- и гендерным активизмом. Доктрины критической расовой теории и квир-теории быстрее всего пускают корни в самых дорогих частных школах страны, а также в элитных университетах — в Рассел-группе в Британии и Лиге плюща в США. Дойл считает вокизм глубоко антипролетарским движением: активисты относятся к рабочему классу со спесью и подозрением, считая простых людей необразованными расистами, которые мгновенно устроят погромы, если услышат неполиткорректную шутку. Прогрессивисты полностью исключили из своей повестки вопросы реального экономического неравенства и классовой борьбы. Вместо этого они солидаризируются с генеральными директорами (CEO) транснациональных корпораций и банков, увольняющих простых рабочих за случайные проступки. Именно поэтому Дойл, причисляющий себя к традиционным левым, категорически отказывается признавать вокизм левым движением.
Гость констатирует, что традиционная двухполюсная политическая шкала «левые — правые» окончательно умерла в 2016 году под влиянием Брекзита и победы Дональда Трампа, когда мир раскололся по трайбалистскому признаку на силы добра и силы зла. Дойл вспоминает, как его друзья-социалисты, ранее никогда не интересовавшиеся структурой и капиталистической сутью Евросоюза, на следующий день после референдума принялись разрисовывать лица флагами ЕС, превратив европейскую бюрократию в свой племенной символ. Сам Дойл проголосовал за выход из ЕС, из-за чего мгновенно стал нерукопожатным парией в кругу старых друзей-комедиантов. Он указывает на фундаментальное экономическое противоречие: объявлять себя левым марксистом и одновременно выступать за сохранение членства в ЕС — международном торговом блоке, в чью конституцию жестко вшит неолиберальный капитализм — это абсурдная интеллектуальная некорректность.
В современном мире базовые ценности классического либерализма, включая безусловную защиту свободы слова, парадоксальным образом заклеймлены как «ультраправая» повестка. Культурная война привела к тому, что старые партийные ярлыки потеряли всякую практическую полезность. Дойл предлагает обществу полностью отказаться от понятий левых и правых и вернуться к фундаментальной философской дихотомии Джона Стюарта Милля — противостоянию концепций Свободы (Liberty) и Авторитаризма (Authority). В человеческой природе заложено сильное и опасное влечение к авторитаризму, которому общество обязано постоянно противостоять через непрерывный проект социального либерализма, признающий несовершенство человека и последовательно расширяющий гражданские свободы.
