На мероприятии инициативы «Корпорация и общество» (CASSI) в Стэнфордской высшей школе бизнеса глобальный экономический корреспондент The New York Times Питер Гудман представил критический анализ влияния класса миллиардеров на мировую политику и экономику. В центре дискуссии оказалась концепция «человека Давоса», описанная в его одноимённой книге, а также скрытые механизмы работы Всемирного экономического форума. Автор подробно разобрал, как за риторикой о «миссии по улучшению мира» скрывается лоббирование интересов сверхбогатых в ущерб демократическим институтам.
🚀 Закулисье Давоса: от медицинского санатория до клуба миллиардеров 0:00
Всемирный экономический форум в Давосе (Davos) начинался в 1970-х годах как скромная и на первый взгляд безупречная инициатива немецкого экономиста Клауса Шваба. Его базовая идея заключалась в том, чтобы собрать представителей государственного и частного секторов в одном месте для обсуждения глобальных проблем. Первые встречи проходили в здании бывшего санатория в альпийской деревне, собиравшей всего несколько сотен участников.
Со временем Давос превратился в уникальную площадку, которая на бумаге остаётся некоммерческой организацией, но на деле функционирует как коммерческое предприятие. Ежегодно в январе туда съезжаются около 3000 человек, включая генеральных директоров крупнейших корпораций, руководителей финансовых и технологических гигантов, глав государств и мировых знаменитостей. Питер Гудман вспоминает, как на одном из ужинов актёр Мэтт Дэймон общался с музыкантом Питером Гэбриэлом, который увлечённо рассказывал о создании музыки совместно с шимпанзе.
По мнению Гудмана, реальное значение Давоса заключается в том, что он стал концентрированной зоной заключения сделок между самыми богатыми и влиятельными людьми планеты, полностью скрытой от надзора регуляторов и внимания прессы. В кулуарах бизнес-лидеры признаются, что за четыре-пять дней в Давосе они успевают провести годовой объём встреч и транзакций, избавляя себя от необходимости летать по всему миру.
Журналист подчеркивает, что популярные теории заговора вокруг Давоса, активно продвигаемые такими фигурами, как Стив Бэннон, — это не более чем фикция. Сам Всемирный экономический форум не обладает реальной властью, его единственная сила — это функция созыва.
Гудман впервые попал на форум во время работы в издании HuffPost, когда его основательница Арианна Хаффингтон использовала известного журналиста как легитимную «витрину» для привлечения потенциальных покупателей медиа-активов [9:26; 9:38]. Увиденное там поразило автора сочетанием цинизма и показной добродетели.
В качестве примеров абсурдности давосских практик Гудман приводит следующие наблюдения:
- Симуляция жизни беженцев: Миллиардеры участвуют в игровом тренинге, где им завязывают глаза и водят в темноте под крики на арабском языке с требованием предъявить документы. Сразу после окончания симуляции им наливают шампанское и отправляют на роскошный банкет, спонсируемый McKinsey, HSBC или Google [10:17; 10:30].
- Утренние медитации: Бывшие топ-менеджеры начинают день с сессий осознанности под руководством Джона Кабат-Зинна, после чего уединяются в приватных апартаментах для согласования сделок, делающих жизненно важные лекарства недоступными для большинства людей [10:30; 10:44].
💼 Бизнес-модель Всемирного экономического форума 11:48
Клаус Шваб выстроил бизнес-модель, при которой компании-участники платят сотни тысяч долларов ежегодно за членство в форуме. Сверх этого каждый делегат должен заплатить порядка $27 000 только за право посетить январское мероприятие. Помимо центрального форума в Швейцарии, организация проводит регулярные региональные саммиты в таких городах, как Эр-Рияд, Тяньцзинь и Циндао, а также в Латинской Америке.
Хотя форум декларирует исследовательские и аналитические цели, привлекая талантливых учёных, Гудман считает эту деятельность второстепенной для личного коммерческого успеха Шваба [12:42; 12:55]. Официально получая несколько сотен тысяч долларов в год, Шваб добился от форума покупки земли, прилегающей к его резиденции, — особняку на берегу озера в Женеве рядом со штаб-квартирой организации [12:55; 13:07]. Спонсором выступает автоконцерн Audi, на автомобилях которого передвигается основатель ВЭФ, а авиакомпания Swiss Air предоставляет ему перелёты в бизнес-классе [13:20; 13:33].
По словам Гудмана, наиболее состоятельные участники форума открыто хвастаются тем, что за всё время пребывания в Давосе ни разу не зашли в официальный Конгресс-центр и не посетили ни одной панели. Вместо этого они проводят время на закрытых вечеринках Google или Salesforce, делая селфи с Марком Бениоффом под выступление группы Black Eyed Peas.
Ключевые бизнес-процессы Давоса происходят в альтернативных локациях:
- Отель Belvedere: Частные апартаменты гостиницы служат главными штабами для переговоров вне официальной повестки.
- Секретные лаунж-зоны: Внутри Конгресс-центра существуют окна без вывесок, где Клаус Шваб лично выступает в роли сватхи. Там руководитель нефтегазовой компании может без свидетелей и раскрытия информации договориться о сделке с членом королевской семьи Саудовской Аравии.
👤 Кто такой «человек Давоса» и почему капитализм заинтересованных сторон зашёл в тупик 15:18
Термин «человек Давоса» (Davos Man) Питер Гудман позаимствовал у социолога Сэмюэла Хантингтона, который в 2004 году использовал его для описания глобального класса людей, функционирующих вне национальных юрисдикций и не имеющих лояльности к конкретным государствам. Гудман адаптировал это понятие, сфокусировавшись на психологических и идеологических особенностях современной прослойки миллиардеров.
Главное отличие современных миллиардеров от «баронов-разбойников» прошлых веков, по мнению журналиста, заключается в их стремлении казаться исключительно положительными персонажами. Они навязывают обществу нарратив о том, что именно им нужно доверить решение глобальных проблем, минуя демократические институты, регулирование и налоги.
Основные тезисы «человека Давоса», которые критикует Гудман:
- Вред налогообложения: Миллиардеры утверждают, что прогрессивные налоги неэффективно расходуют капитал, который они могли бы направить на благотворительность [16:49; 17:01]. Однако статистика показывает, что реальные отчисления сверхбогатых на благотворительность составляют лишь ничтожную долю от сумм, которые государство могло бы собрать через налог на богатство.
- Избыточность регулирования: Бизнес настаивает на отмене антимонопольного контроля, обещая самостоятельно ликвидировать системную дискриминацию, климатические изменения и проблемы образования [17:42; 17:54].
Гудман считает лозунг Всемирного экономического форума «Стремление улучшить состояние мира» абсурдным на фоне того, что его участники являются главными бенефициарами текущего статус-кво [18:06; 18:19]. Поездка в Давос служит для них своеобразным ритуалом демонстрации собственной добродетели, после чего они возвращаются к лоббированию снижения налогов [18:57; 19:09].
Этот тридцатилетний эксперимент по организации общества вокруг интересов сверхбогатых привел к тому, что США — богатейшая страна мира — оказалась без средств индивидуальной защиты в разгар пандемии, унёсшей миллион жизней. В стране разрушается инфраструктура, образование и жильё становятся недоступными, а миллионы граждан живут в страхе потерять работу и остаться бездомными из-за привязки медицинской страховки к занятости [19:49; 20:02; 20:15].
Экономическое неравенство породило массовое недовольство элитами, создав почву для популистов, спекулирующих на темах иммиграции [20:57; 21:09]. Гудман связывает этот процесс с Брекситом в Великобритании, ростом ультраправых настроений во Франции (движение «жёлтых жилетов»), Швеции, Италии, а также с приходом к власти популистов в Индии и на Филиппинах [21:24; 21:36]. Журналист настаивает, что это не результат тайного заговора, а прямое следствие открытого манипулирования налоговым кодексом и юридической системой со стороны миллиардеров [21:48; 22:01]. Контраргумент сторонников свободного рынка, утверждающих, что именно снижение налогов стимулирует инвестиции, автором в данном контексте отвергается как несостоятельный.
📉 Крах «капитализма заинтересованных сторон» на примере пандемии 22:13
Понятия «капитализм заинтересованных сторон» (stakeholder capitalism) и ESG постепенно исчезают из риторики крупного бизнеса. Ларри Финк, глава крупнейшей инвесткомпании BlackRock, перестал использовать эти термины из-за жесткого давления со стороны нефтегазового сектора — в частности, штат Техас начал изымать пенсионные фонды из управления BlackRock из-за заявлений Финка об изменении климата [22:39; 22:52].
Всплеск популярности идеи пришёлся на лето 2019 года, когда организация Business Roundtable, объединяющая американских топ-менеджеров, подписала декларацию о целях корпорации. Документ, подписанный 181 генеральным директором, провозгласил отказ от принципа Милтона Фридмана о максимизации прибыли для акционеров в пользу учета интересов рабочих, экологии и местных сообществ [23:17; 23:30]. Марк Бениофф тогда заявлял, что «планета тоже является заинтересованной стороной».
Однако реальные действия подписантов в период пандемии COVID-19, по мнению Гудмана, полностью дискредитировали эту декларацию:
- Джефф Безос (Amazon): Оставил сотрудников складов работать без средств индивидуальной защиты в разгар пандемии. При этом компания упаковывала маски и антисептики в коробки для розничных клиентов, готовых за них платить [24:34; 24:47].
- Альберт Бурла (Pfizer): Подписав обязательства по капитализму заинтересованных сторон, Pfizer использовала результаты фундаментальных исследований, профинансированных государством, для создания mRNA-вакцины [24:47; 24:59]. Бурла публично обещал участвовать в инициативе COVAX для бесплатного распределения вакцин в бедные страны. На практике Pfizer почти ничего не передала COVAX, продавая вакцины тем, кто платит максимальную цену. В результате врачи в Пакистане работали с заражёнными без какой-либо вакцинации.
Исследования Массачусетского технологического института (MIT) подтвердили, что компании, подписавшие декларацию о капитализме заинтересованных сторон, по социальным показателям во время пандемии отработали не лучше, а в ряде случаев даже хуже тех, кто документ не подписывал. Более того, лишь один из подписавших генеральных директоров обратился к совету директоров за официальным изменением устава компании, что доказывает исключительно пиар-характер инициативы [26:16; 26:28].
Гудман соглашается, что максимизация прибыли акционеров сама по себе не является злом для бизнеса, а обогащение за счёт инноваций — нормальный процесс [26:41; 26:55]. Рынок эффективен для создания технологий, подобных mRNA-вакцинам, но распределением благ и защитой общественных интересов должно заниматься государство через налоговые механизмы [27:22; 27:36]. Без налогов невозможно содержать качественное образование, строить дороги и контролировать безопасность инфраструктуры [27:50; 28:02].
🏥 Скрытые грехи секторов: как частный капитал разрушает медицину 28:40
Особое внимание в своей книге Питер Гудман уделяет деятельности Стива Шварцмана, руководителя Blackstone — крупнейшей в мире компании в сфере прямых инвестиций. Незадолго до пандемии Blackstone начала агрессивно скупать активы в американском здравоохранении.
Журналист приводит историю доктора Мин Линя (Ming Lin), опытного реаниматолога из Беллингама (штат Вашингтон), работавшего в Нью-Йорке во время терактов 11 сентября [34:59; 35:13]. Ситуация изменилась, когда Blackstone приобрела компанию Team Health — одну из двух крупнейших структур по подбору персонала для американских отделений неотложной помощи (вторая, Envision, принадлежит фонду KKR) [35:13; 35:27]. Примерно каждый третий врач скорой помощи в США нанят одной из этих двух структур.
После прихода частного капитала в больницах были внедрены жесткие коммерческие метрики:
- Ускорение приёма: От врачей потребовали проводить меньше времени с пациентами для увеличения общего клиентопотока.
- Scoreboard доходов: Врачей стали оценивать на основе выручки, которую они генерируют за один контакт с пациентом. Соответствующий рейтинг вывешивался публично, чтобы все видели отстающих сотрудников, приносящих мало денег компании [35:52; 36:06].
Когда началась пандемия, доктор Линь обнаружил, что на стойках регистрации в его больнице сотрудники работают без масок. Руководство больницы категорически отказалось вводить внешнюю систему сортировки пациентов, объяснив это нежеланием отпугивать клиентов, приходящих на прибыльные пластические и плановые операции [36:43; 36:55]. После того как доктор Линь опубликовал информацию об условиях работы в Facebook, компания Team Health уволила информатора [36:55; 37:08].
Бизнес-модель фондов прямых инвестиций в медицине, по словам Гудмана, направлена на искусственное сокращение избыточных мощностей ради получения ценовой власти — аналогично заполнению кресел в самолётах авиакомпаниями [37:34; 37:48]. За десятилетие до пандемии в США была выведена из эксплуатации треть больничных коек. Консалтинговое агентство McKinsey давало рекомендации правительству Германии заказывать меньше аппаратов ИВЛ, а приватизация здравоохранения в Ломбардии (Италия) привела к катастрофическому дефициту мест в пик заболеваемости [38:15; 38:28].
Ещё одной проблемой стала практика «внезапных счетов» (surprise billing), когда доставленный в бессознательном состоянии пациент подписывает бумаги, а позже получает астрономический счёт от врача, оказавшегося вне его страховой сети [38:56; 39:22]. Шварцман эффективно блокировал попытки государственного регулирования этой сферы, позиционируя Team Health как защитника пациентов от хищнического лобби страховых компаний [40:01; 40:14].
🥩 Сбой цепочек поставок и монополия мясных гигантов 40:42
В новой книге «Как в мире всё закончилось: внутри глобальной цепочки поставок» Питер Гудман исследует логистический кризис, отслеживая путь одного морского контейнера из китайского Нинбо на склад в Старквилле, штат Миссисипи [40:54; 41:07]. Важной частью исследования стала деградация условий труда дальнобойщиков и складских рабочих, а также влияние избыточной монополизации рынков [41:20; 41:45].
Уровень консолидации в американской мясной промышленности превзошел показатели эпохи «баронов-разбойников»: всего четыре транснациональные корпорации сегодня контролируют около 85% поставок говядины в США [41:45; 41:58].
Гудман раскрывает схему манипуляции рынком в период пандемии:
- Диктат закупочных цен: Обладая монопольным положением, четыре гиганта сформировали рынок покупателя, приобретая скот у фермеров по заниженным ценам [42:12; 42:26]. На каждые $1 розничной выручки от продажи мяса 67 центов уходили монополистам, и только 32 цента получали скотоводы, что привело к массовому банкротству независимых ранчо.
- Искусственный дефицит: Ссылаясь на ограничения из-за COVID-19, компании снизили объёмы переработки, что позволило им резко поднять розничные цены для дистрибьюторов и конечных потребителей [42:54; 43:08].
Администрация Дональда Трампа издала указ, признающий работников скотобоен «критически важным персоналом», обязанным выходить на смены без тестов и СИЗ. На заводе в Грили (штат Колорадо) в первые недели заболели более 100 человек, десятки скончались.
При этом Гудман выяснил, что крупнейшие мясопереработчики на самом деле имели рекордные запасы продукции в своих промышленных холодильниках, которые они активно экспортировали в Китай и на другие зарубежные рынки, извлекая выгоду из высоких мировых цен [44:03; 44:17]. Публичные заявления властей о неминуемом голоде без выхода рабочих на смены служили прикрытием для максимизации экспортной выручки [44:17; 44:30]. Монопольная власть остаётся одним из главных инструментов «человека Давоса» для удержания высокой маржинальности [44:30; 44:44].
🏛️ Политический захват и альтернативный путь развития 46:55
Отвечая на вопрос аудитории о роли сотен мировых лидеров, регулярно посещающих форум, Гудман называет экс-президента США Билла Клинтона классическим примером «регуляторного захвата» (regulatory capture) и плотью от плоти «человеком Давоса» [46:55; 47:32]. По мнению журналиста, Клинтон убедил себя в том, что для совершения добрых дел необходимо аккумулировать как можно больше денег и власти, что привело его к глубоким компромиссам с крупным капиталом [47:57; 48:11].
Хотя волна дерегулирования началась при Картере и обострилась при Рейгане, именно Клинтон продолжил курс на фактическое уничтожение антимонопольного контроля ради создания сверхблагоприятных условий для крупного бизнеса [48:24; 48:50]. Подписание им закона о реформе социального обеспечения установило жесткие ограничения на получение пособий, из-за чего падение на социальное дно в США стало максимально быстрым.
Гудман напоминает о символических кадрах, где Билл Клинтон проводил время в компании основателя рухнувшей криптобиржи FTX Сэма Бэнкмана-Фрида на конференции на Багамах незадолго до его ареста [49:31; 49:44].
Подобная деформация мышления происходит и в журналистской среде из-за феномена «журналистики доступа» (access journalism), когда репортёры ради получения эксклюзивных инсайдов о слияниях и поглощениях начинают бессознательно ретранслировать тезисы корпораций, с руководством которых проводят время [50:12; 50:38].
Самого Клауса Шваба автор описывает как тщеславного, вспыльчивого эгоиста с авторитарным стилем управления, который устраивал скандалы из-за занятого парковочного места в Женеве или требования предоставить ему дипломатический проход на иммиграционном контроле в ЮАР [53:29; 53:41; 54:07]. Из-за нежелания делегировать полномочия у Шваба полностью отсутствует преемник.
Главный навык Шваба, обеспечивающий выживание форума, — умение этически «отмывать» репутацию проблемных политиков, никогда не задавая им неудобных вопросов на сцене [54:32; 54:44]:
- Дональд Трамп: После принятия пакета налоговых вычетов на $1,5 трлн Шваб публично поблагодарил Трампа со сцены, назвав его «источником инклюзивности для американского народа» [54:57; 55:09].
- Нарендра Моди: Премьер-министр Индии был назван Швабом «образцом разнообразия и интеграции» спустя всего пару месяцев после того, как член его партии объявил награду в $1 млн за голову болливудского режиссёра за фильм, оскорбляющий индуистский нарратив [55:23; 55:37].
В качестве решения проблемы Гудман предлагает не запрещать Давос или встречи богатых людей, а вернуть жесткие правила игры на рынок [56:43; 57:10]. Период с окончания Второй мировой войны до середины 1970-х годов в США характеризовался сильным антимонопольным контролем, прогрессивным налогообложением и стабильным ростом зарплат для всех слоев населения [58:06; 58:19]. Журналист призывает отказаться от навязываемой бизнесом ложной бинарности, согласно которой альтернативой текущему дикому неравенству может быть только экономический крах по образцу Венесуэлы [58:45; 58:58]. Опыт скандинавских стран доказывает возможность совмещения динамичного рыночного роста, инноваций и сильной социальной защиты граждан [59:11; 59:24].
