«Постинг своей физиономии в соцсетях — это самая девчачья вещь, которую только может делать мужчина», — утверждает публицист Луиза Перри. Пока «лимбический капитализм» успешно монетизирует наше одиночество, заменяя реальную близость цифровыми суррогатами, современное общество незаметно погрузилось в затяжную сексуальную рецессию. Этот кризис радикально трансформирует привычный мир: от традиционных мужских архетипов до политических предпочтений, раскалывая общество по линии наличия детей.
📱 Цифровой стерилизатор: почему мы перестали заниматься сексом и размножаться 0:00
Современный мир столкнулся с парадоксом: несмотря на беспрецедентную сексуальную свободу и доступность контента, реальная сексуальная активность людей стремительно падает. Крис Уильямсон приводит пугающую статистику: сегодня лишь 37% взрослых американцев занимаются сексом еженедельно, тогда как в 1990 году этот показатель составлял 55% . Этот феномен, получивший название «сексуальная рецессия», затрагивает не только одиночек, но и семейные пары, которые, по выражению экспертов, всё чаще ведут себя «подобно пандам в неволе» .
Сексуальная рецессия и влияние смартфонов 0:00
Луиза Перри отмечает, что снижение активности связано с эрозией долгосрочных партнерств. Поскольку люди в браке традиционно занимаются сексом чаще, чем те, кто практикует случайные связи, общий уровень интимности в обществе падает вместе с институтом семьи . Однако причины глубже, чем просто смена демографических трендов. Исследователи, такие как Элис Эванс из Королевского колледжа Лондона, напрямую связывают кризис рождаемости с распространением смартфонов .
Смартфоны стали идеальным субститутом реальности. В регионах с самым низким уровнем фертильности — например, в Восточной Азии — наблюдается и самая высокая цифровая зависимость, в то время как в странах Африки к югу от Сахары, где смартфоны менее доступны, рождаемость сохраняется на высоком уровне . Телефон поглощает спонтанность: вместо того чтобы взаимодействовать с партнером от скуки или естественного импульса, люди выбирают бесконечный скроллинг ленты.
Лимбический капитализм и взлом инстинктов 5:37
Мэри Харрингтон вводит в дискуссию термин «лимбический капитализм», предложенный историком Дэвидом Кортрайтом . Это модель экономики, которая строится на эксплуатации примитивных драйверов мозга. Современные корпорации больше не создают ценности в традиционном смысле; они занимаются «взломом» дофаминовой системы человека, перенаправляя энергию, предназначенную для воспроизводства и построения связей, в русло потребления дешевого контента .
Основные инструменты лимбического капитализма:
- Порнография, заменяющая реальную близость;
- Социальные сети, имитирующие социальное одобрение;
- Джанк-фуд, эксплуатирующий пищевые инстинкты .
В этой системе человек оказывается «выбракован» собственной коммерческой инфраструктурой. Эволюция теперь работает против тех, кто слишком глубоко интегрирован в цифровую архитектуру. В долгосрочной перспективе, как отмечает Харрингтон, выживут и продолжат род лишь те культуры, которые смогут «отключиться от машины Скиннера» и сохранить традиционные способы взаимодействия .
Кей-поп как модель анти-репродуктивной культуры 7:23
Южная Корея сегодня является лабораторией этого будущего с самым низким уровнем рождаемости в мире. Крис Уильямсон указывает на феномен кей-поп индустрии как на важный фактор этого кризиса . Звезды кей-попа скованы жесткими контрактами, которые часто включают прямой запрет на личные отношения и требование абсолютного целомудрия .
Это создает опасный социальный эталон: самые успешные и привлекательные представители нации официально одиноки и бездетны. Для миллионов фанатов это становится моделью для подражания, формируя поколение, которое воспринимает отказ от семьи как маркер высокого статуса. Харрингтон добавляет, что такая индустрия занимается «открытой добычей» (strip-mining) интимной жизни артистов: медиамашина высасывает из них всё личное, не оставляя пространства для формирования семьи . В противовес этому Луиза Перри призывает к «цифровой скромности» — осознанному сохранению приватности семейной жизни от цифрового взора .
Институт «тетушек» против цифровых приложений 15:26
Попытки заменить человеческое тепло технологиями часто выглядят пугающе. Крис упоминает приложение Aura, которое следит за психическим состоянием детей, анализируя даже силу нажатия на экран смартфона . Однако Мэри Харрингтон подчеркивает, что никакой алгоритм не заменит живую социальную ткань. Она приводит в пример традиционный английский институт «тетушек» и старших женщин общины.
История о владелице сельской школы верховой езды, которая в течение 25 лет наблюдала за поколениями местных девочек, иллюстрирует силу «аналогового» распознавания образов . Она знала, какая школа превращает детей в «избалованных сопляков», а какая — в достойных людей, основываясь на интуиции и многолетнем наблюдении, что недоступно никаким Big Data.
Этот социальный контроль, хоть и бывает раздражающим (Уильямсон в шутку вспоминает «око Саурона» в лице тетушек на свадьбах, допрашивающих о женитьбе ), является необходимым условием здоровья общества. «Тетушки» — это неформальный надзор, который удерживает людей в рамках реальности, не давая им окончательно исчезнуть в цифровом пространстве.
В завершение главы Крис упоминает, что ранее в разговоре они касались кризиса мужской инициативы, и переходит к обсуждению новых трендов, таких как «перформативные мужчины» и Pick Me, которые будут подробно разобраны в следующей части.
🧸 Эстетика Labubu и возвращение «Химбо»: Новые маски мужской уязвимости 25:03
Современный социальный ландшафт породил специфический мужской типаж, который Мэри Харрингтон описывает как «вялый» (flaccid) или «перформативный» . Это не просто отсутствие агрессии, а тщательно выстроенный эстетический образ, ориентированный на потребительскую культуру 2025 года. Если в 70-х годах «мягкий» мужчина был протестом против призыва в армию и традиционных ролей, то сегодняшний герой — это «мужчина с сумкой-тоутом, матчей в руке и, возможно, читающий Сару Дж. Маас» .
Перформативные мужчины и феномен Labubu 22:50
Центральным символом этой новой маскулинности стал Labubu — популярный в соцсетях персонаж-игрушка, олицетворяющий инфантильный и подчеркнуто неагрессивный стиль. Крис Уильямсон и Мэри Харрингтон вводят термин «Labubu-мужчина» для обозначения типажа с «руками-макаронами», который идеально адаптирован к среде «экономики знаний» . В мире открытых офисов и прогрессивных институтов высокая тестостероновая агрессия часто медикализируется и патологизируется.
Этот типаж — результат эволюционной адаптации к среде, где доминируют женщины в образовании и на рынке труда. По мнению участников дискуссии, Labubu-мужчина — это попытка мужчины быть настолько женственным, насколько это возможно, оставаясь при этом репродуктивно привлекательным . Это «безопасный» образ, который не угрожает женщинам и полностью соответствует нормам HR-департаментов. Однако за этой эстетикой часто скрывается переработка старой стратегии «тайного манипулятора» (sneaky male feminist), который использует феминистический дискурс как способ получения социального или сексуального капитала .
Кризис мужской инициативы после MeToo 32:40
Феномен Labubu тесно связан с последствиями движения MeToo. Крис Уильямсон отмечает, что ключевая проблема современной повестки — «эффект отбора» . Основной посыл «не будь навязчивым» был услышан и принят именно теми мужчинами, которые и так были дисциплинированными и осторожными. В результате те, кому следовало бы проявлять больше инициативы, окончательно закрылись, в то время как «плохие актеры» продолжают игнорировать любые нормы .
Мэри Харрингтон указывает на внутренний конфликт в современной культуре: женщины официально поощряют мягкость, но подсознательно сохраняют запрос на прямую маскулинную энергию. Она приводит в пример современную литературу, где героини одновременно уязвимы перед мужской силой и тайно ею привлечены . Этот разрыв ведет к странным социальным феноменам, таким как идеализация «не-лабубизированных» мужчин или «синдром женщин с питбулями», где опасное животное становится прокси-заменой маскулинности, которую женщина не может позволить себе в качестве партнера из-за социального давления .
Феномен «Химбо» и запрос на мужественность 37:46
Как антитеза перегруженному интеллектом и потребительски ориентированному Labubu-мужчине, на сцену возвращается «Химбо» (Himbo). Это физически крепкий, добродушный и «политически двусмысленный» мужчина, которого Луиза Перри описывает как «человеческий эквивалент смайлика» . В отличие от интеллектуала, который может использовать свой ум для манипуляций или бесконечных статусных игр, Химбо предлагает стабильность и физическую защиту без скрытой угрозы.
В дискуссии подчеркивается, что женщины все чаще делают выбор в пользу «сложной гипергамии». Мэри Харрингтон упоминает тренд, когда высокообразованные женщины (с докторскими степенями, но в долгах) выходят замуж за успешных «синих воротничков» — владельцев строительных фирм или сантехников . В финансовом плане это может быть браком «вверх», но в интеллектуальном — «вниз». Химбо привлекателен именно тем, что он не конкурирует с женщиной в её интеллектуальном поле (например, не читает New York Review of Books), но при этом обладает реальной компетенцией в физическом мире .
Ярким примером этого феномена в массовой культуре называют пару Тейлор Свифт и Трэвиса Келси. Келси — идеальный Химбо: он успешен в своей области, обладает огромной физической силой и не пытается соревноваться со Свифт в её «статусной игре» . Это разделение сфер влияния позволяет паре избегать токсичной конкуренции, которая часто разрушает союзы двух «интернет-интеллектуалов» или медийных личностей .
🚩 Классовые флаги и перформативная покорность 53:36
«Норманнское иго» и современная Британия 53:36
Современный социальный ландшафт Великобритании пронизан глубоким классовым разрывом, который находит визуальное воплощение в конфликтах вокруг национальных флагов. Луиза Перри отмечает нарастающий тренд в TikTok: видеоролики, где представители рабочего класса устанавливают флаги святого Георгия, а представители среднего класса пытаются их демонтировать . Это не просто спор о патриотизме, а проявление древней социальной иерархии.
Мэри Харрингтон возводит корни этого противостояния к «норманнскому игу» — последствиям завоевания Англии 1066 года. По её мнению, английская классовая система изначально строилась как расовая каста: пришедшие норманны полностью заменили англосаксонскую элиту . Эта структура сохраняется по сей день:
- Люди с норманнскими фамилиями (например, Гленвилл или Гросвенор) статистически чаще оказываются богатыми и образованными, чем обладатели саксонских фамилий вроде Смит или Купер .
- Действующий герцог Вестминстерский, Хью Гросвенор, прослеживает свою родословную до 1066 года и остается одним из богатейших людей страны .
- Элита идентифицирует себя с «британскими ценностями», часто копируя американские (янковские) культурные коды, в то время как рабочий класс тяготеет к «английской» идентичности и флагу святого Георгия .
Этот разрыв усугубляется глобализацией. Средний класс приветствует демографические изменения, которые не угрожают его положению, тогда как рабочий класс, чьи рабочие места зависят от импорта дешевой рабочей силы, воспринимает это как прямую угрозу . Конфликт вокруг флагов — это антиправительственный жест тех, кто чувствует себя чужим в собственной стране .
«Принцессино отношение»: Власть через слабость 1:01:34
В цифровой среде нарастает популярность тренда «princess treatment» (отношение как к принцессе), который Крис Уильямсон описывает как доведение рыцарства до абсурда . В рамках этого сценария женщина полностью перекладывает бытовую и социальную инициативу на партнера: от покупки кофе в постель до оплаты педикюра.
Однако за внешней пассивностью скрывается жесткий протокол. Блогеры вроде Кортни Палмер формулируют правила: «Я не взаимодействую с официантом, не открываю двери и не заказываю еду сама. Ты не должен говорить, пока к тебе не обратятся» . Луиза Перри и Мэри Харрингтон видят в этом форму скрытой власти. В таких отношениях «субмиссивный» игрок фактически управляет ситуацией, заставляя партнера постоянно предугадывать свои желания под угрозой разочарования .
Это явление тесно связано с концепцией «перформативности», которую собеседники обсуждали ранее в контексте инфантилизации мужчин. Здесь же женщина берет на себя роль «дорогого объекта», требующего тотального обслуживания, что превращает отношения в бесконечную ролевую игру.
Традиционные жены против культуры BDSM 1:02:40
Мэри Харрингтон указывает на поразительное сходство между дискурсом «традиционных жен» (tradwives) и стилем жизни BDSM . Несмотря на разные политические полюса, обе группы используют практически идентичный язык «комплементарных ролей» и «добровольного подчинения».
Ключевые особенности этого феномена:
- Театральность: Традиционные роли часто исполняются гипертрофированно для онлайн-аудитории. Примером служит «Ballerina Farm» (Ханна Нилман) — многодетная мать-инфлюенсер, чей контент о жизни на ферме является мощным бизнес-двигателем .
- Контроль над брендом: Женщина может позиционировать себя как «подчиненную», но именно она управляет камерой, контентом и доходами от соцсетей .
- Страховка от абьюза: В традиционных обществах защитой женщины были её родственники-мужчины (отец, братья), готовые применить силу к обидчику . В цифровом мире роль «защитника» берет на себя личный бренд: публичность становится формой социальной страховки.
Собеседники приходят к выводу, что чистая «покорность» в XXI веке — это иллюзия. Если женщина зарабатывает на своей «сдаче власти» мужу, она фактически остается финансово независимым и контролирующим игроком .
Воспитание добродетельных мужчин вне сети 1:12:40
В завершение главы обсуждается кризис мужской социализации. Мэри Харрингтон подчеркивает, что формирование добродетельных мужчин — это задача, которую не могут выполнить женщины; это процесс, происходящий исключительно в мужской среде . Если общество вместо «мужей чести» производит «мягкотелых потребителей», это становится проблемой для всех.
Крис Уильямсон отмечает парадокс современного воспитания:
- Мужчинам внушают, что они должны вести себя так, чтобы женщинам было «комфортно».
- Однако исследования (например, работа Дэвида Питтса) показывают, что женская привлекательность коррелирует не с «вежливостью», а с мужской конкурентоспособностью и способностью вызывать уважение (или даже опасение) у других мужчин .
- В эксперименте Питтса рейтинг мужской привлекательности по версии женщин почти не предсказывал их сексуальный успех, тогда как «рейтинг запугивания» со стороны других мужчин имел прямую корреляцию с количеством партнерш .
Таким образом, мужская добродетель и компетентность формируются через офлайн-наставничество, физический труд и иерархическое взаимодействие с другими мужчинами, а не через следование советам из интернета о том, как быть «удобным».
🤝 Социальный инжиниринг: от мужской конкуренции до цифрового компромата 1:15:03
Мужская конкуренция и искажение «брачной ценности» 1:15:03
Современные мужчины часто пытаются «реверс-инжинирингом» вычислить, чего именно хотят женщины, но в процессе совершают системную ошибку. Крис Уильямсон отмечает, что в попытке стать привлекательными многие мужчины «лабубуфицируют» себя (отсылка к обсуждавшемуся ранее феномену мягкости и инфантильности), превращаясь в нечто «беззубое» и чрезмерно покладистое . Однако, согласно теории мужской конкуренции, сексуальный успех часто коррелирует не с прямой симпатией женщин, а со способностью мужчины запугать или подавить конкурентов своего пола .
Проблема усугубляется отсутствием качественного наставничества. В эпоху после MeToo советы по долгосрочным отношениям практически исчезли, сменившись либо агрессивным «пикапом» из мира Red Pill, ориентированным на краткосрочные связи , либо полной пассивностью. Мэри Харрингтон подчеркивает, что это следствие разрушения межпоколенческих связей:
- Исчезновение институтов «дядей» и «тетушек» (о которых шла речь в начале дискуссии) оставляет молодых людей без живых примеров достойного поведения .
- В отсутствие отцов и наставников в сообществе роль суррогатной семьи часто начинают играть банды — единственное место, где сохраняется мужская иерархия и наставничество, пусть и в криминальной форме .
Луиза Перри добавляет, что социальные сети структурно «феминизируют» дискурс, поскольку они поощряют бесконечные разговоры и полностью исключают физическую активность или совместный труд, которые исторически были основой мужской социализации . Когда мужчины лишены возможности «вместе чинить газонокосилку», они теряют естественные механизмы формирования характера . Ситуацию осложняет «кризис кузенов» — из-за падения рождаемости у людей стало гораздо меньше родственников, что возлагает на партнера в браке непосильную ношу: быть «всем» для своего супруга. Как цитирует Луиза Перри Курта Воннегута: «Когда пары ссорятся, они на самом деле кричат друг другу: "Тебя одного недостаточно!"» .
Смерть «холодного подхода» и утрата общего кода 1:23:08
Эпоха, когда мужчины могли свободно знакомиться с женщинами в барах, на улице или на работе («холодный подход»), оказалась коротким историческим эпизодом. По мнению Мэри Харрингтон, этот период совпал с кратким расцветом «абсолютизма свободы слова» . Оба явления работали только потому, что общество еще «дышало парами» консервативных норм досексуальной революции.
Для успешного знакомства на улице требуется:
- Высокий уровень социального доверия: уверенность, что незнакомец не представляет физической угрозы .
- Общий культурный код: способность мужчины оценить ситуацию так, чтобы женщина почувствовала азарт, а не желание вызвать полицию .
Сегодняшнее общество слишком диверсифицировано и фрагментировано для таких практик. Мэри Харрингтон отмечает, что мы сталкиваемся с «взаимным культурным непониманием» . Мужчины, черпающие представления о нормах из интернета или порнографии, пытаются применить их в реальности, что приводит к шоку, страху и даже протестам .
Даже в однородной среде «холодный подход» никогда не был основным способом создания пар. Исторически люди знакомились через «сплетенные» социальные сети. Луиза Перри вспоминает «Дневник Бриджит Джонс», где героиня постоянно ходила на званые ужины, организованные ее замужними друзьями с целью познакомить её с кем-то . Сейчас эта культура угасла: люди стали беднее, живут в тесных квартирах с соседями, работают дольше и физически отдалены от друзей в мегаполисах .
Приложение Tea как цифровой суррогат сплетен 1:30:32
На фоне разрушения реальных социальных связей появляются технологические «костыли». Одним из таких стало приложение Tea — платформа для анонимного обмена компроматом и «грязным чаем» о мужчинах . Крис Уильямсон описывает странный парадокс: в то время как привлекательные женщины в соцсетях жалуются, что к ним никто не подходит на улице , менее востребованные в традиционном смысле группы создают сообщества для «отмены» мужчин, фактически дестимулируя любое проявление инициативы .
Луиза Перри предлагает «стальной вариант» аргумента в пользу Tea: это попытка искусственно воссоздать «ткань деревни» . Раньше женщины в сообществе обменивались информацией о том, кому можно доверять, а кто является бабником или агрессором. Однако у цифрового решения есть критические изъяны:
- Отсутствие ответственности: в реальной деревне за ложные слухи можно было получить общественное порицание; в приложении анонимность порождает безнаказанную клевету .
- Эрозия репутации: мужчины с высоким статусом (как отмечает Крис, даже его очень успешные друзья) живут в постоянном страхе ложных обвинений, что заставляет их избегать любых новых знакомств вне проверенного круга .
В контексте эволюционной биологии, стратегии «холодного подхода» обычно используют «r-стратеги» (настроенные на количество связей без обязательств), тогда как женщины ищут «K-стратегов» (ориентированных на качество и инвестиции в потомство) . Приложение Tea пытается бороться с r-стратегами, но в итоге создает среду низкого доверия, где формирование любых отношений становится «токсичным». Крис Уильямсон резюмирует, что Tea — это «Оземпик для управления репутацией»: искусственное решение проблемы, созданной другой искусственной средой .
🛒 Статусные игры: от «инста-мускулов» до Оземпика 1:40:13
Современная культура самопрезентации создала причудливую петлю обратной связи: пытаясь казаться максимально привлекательными для противоположного пола, и мужчины, и женщины часто промахиваются мимо цели, попадая в ловушку внутривидовой конкуренции. Этот феномен превращает реальную мужественность и женственность в цифровой перформанс, где аудиторией становятся не потенциальные партнеры, а «свои же», оценивающие чистоту исполнения роли.
«Транссексуалы из мужчины в мужчину»: парадокс гипермаскулинности 1:40:53
Мэри Харрингтон и Луиза Перри обсуждают ироничный термин, введенный исследователем Кэтрин Ди — «транссексуал из мужчины в мужчину» (male-to-male transsexual) . Речь идет не о гендерном переходе в медицинском смысле, а о мужчинах, которые превращают свою маскулинность в бесконечный карнавал и косплей самих себя. В попытке достичь гипертрофированного идеала «альфа-самца», такие мужчины парадоксально перенимают чисто женские паттерны поведения: одержимость селфи, постоянную фиксацию на своей внешности («постинг физиономии») и бесконечные сплетни в сети .
Крис Уильямсон отмечает, что социальные сети по своей природе «женственны» — они оптимизированы под визуальное внимание и социальное одобрение. В результате представители «диссидентских правых» или маносферы, декларирующие суровую мужественность, на деле оказываются вовлечены в «девичьи перепалки» и борьбу за чистоту мемов .
Редким исключением, по мнению Криса, является Крис Бамстед (шестикратный «Мистер Олимпия»). Он умудряется сочетать тело Адониса с образом «булочки с корицей» (cinnamon roll) — человека, который читает книги, открыто обсуждает эмоции и не боится показаться уязвимым . Однако для большинства мужчин в экономике внимания такая сложность недоступна: бренд требует редукции до простого, понятного и часто агрессивного архетипа.
Смерть Бриджит Джонс и кризис «неряшливого» феминизма 1:46:00
Разговор переходит к тому, как культура MeToo и современный цифровой ландшафт изменили женские стратегии поиска партнера. Крис упоминает концепцию «неряшливого» феминизма (schlub feminism), который, по его мнению, был уничтожен новыми нормами . Раньше архетип Бриджит Джонс позволял женщине быть «безнадежным романтиком», открыто признавать свои неудачи и желание нравиться мужчинам.
Сегодня же любая попытка женщины украсить себя ради мужского внимания трактуется активистками как предательство или «внутренняя мизогиния» . Женщинам навязывают установку, что макияж и уход за собой — это исключительно «акт расширения прав и возможностей для себя», что лишает обычных, «среднестатистических» людей (которых в англоязычной среде называют Стейси и Чедами) легитимного пространства для простого человеческого поиска любви .
Мэри Харрингтон подчеркивает трагизм ситуации «депрессивной Стейси»: в мире гиперконкурентных онлайн-дискурсов обычные люди чувствуют себя либо «одноразовыми игрушками», либо «терминально одинокими» . Это приводит к парадоксу: в церквях и сообществах полно достойных, привлекательных женщин, ищущих мужей, но механизмы их встречи с такими же обычными мужчинами сломаны цифровым шумом.
Оземпик и худоба как новый маркер социального класса 1:51:51
Обсуждая физическую привлекательность, собеседники касаются темы эпидемии ожирения. Луиза Перри отмечает, что в «обезогенной» культуре, где лишний вес стал нормой для большинства, худоба превратилась в ключевой сигнал статуса . Ранее это была сигнализация самодисциплины и силы воли, но с появлением Оземпика и других препаратов для похудения характер сигнала меняется.
- Худоба остается маркером статуса, но теперь это сигнал о наличии денег на дорогие препараты .
- Ожирение в США и Великобритании стало «болезнью бедности»: дешевая еда и отсутствие времени на спорт коррелируют с низким доходом .
- Технологии красоты для женщин (ретинол, микроблейдинг, филлеры) стали доступнее, что «подняло планку» женской внешности, в то время как мужчины не получили аналогичного технологического буста .
Мэри Харрингтон подчеркивает, что Оземпик не решит проблему классового расслоения, а лишь сделает худобу «покупаемым» атрибутом элиты .
Ошибка мужского взгляда: почему «качки» не нравятся женщинам 1:58:16
Одной из самых острых тем главы становится провал в «чтении мыслей» между полами. Мужчины часто тратят годы в спортзале, думая, что экстремальная мышечная масса («шреддед»-фигура) сделает их неотразимыми для женщин. На деле же, как утверждает Мэри Харрингтон, телосложение «строителя на лесах» (scaffolder physique) почти всегда выигрывает у «фигуры из качалки» .
Причины этого кроются в эволюционных сигналах:
- Сигнал инвестиций: Если мужчина тратит каждый лишний час и калорию на свои мышцы, он инвестирует в себя, а не в семью. «Папино пузо» (dad bod) парадоксально может быть более привлекательным, так как сигнализирует о готовности тратить ресурсы на близких .
- Внутривидовая борьба: Экстремальные мышцы — это часто сигнал другим мужчинам («я опасен»), а не женщинам.
- Мужской взгляд: Мужчины, позирующие перед зеркалом, неосознанно ориентируются на «мужской взгляд» (male gaze), пытаясь вызвать уважение или зависть у других самцов, что женщины часто считывают как нечто «гейское или невежественное в отношении женских предпочтений» .
Крис подытоживает это примером с одеждой: женщины могут носить оверсайз-джинсы или сумки Биркин, чтобы сигнализировать о статусе другим женщинам, в то время как мужчины часто вообще не понимают ценности этих вещей . В обе стороны работает один и тот же механизм: мы тратим огромные усилия на сигналы, которые наш партнер просто не умеет расшифровывать.
⚖️ Искажение материнства и женский «моб» 2:05:19
Современная прогрессивная повестка (воукизм) демонстрирует колоссальный гендерный разрыв: молодые женщины во всем мире склоняются к «левым» взглядам гораздо сильнее мужчин . Луиза Перри полагает, что это объясняется не столько приверженностью идеям эгалитаризма, сколько эксплуатацией глубинных женских преференций. Политическое движение «воук» фактически взламывает материнский инстинкт, побуждая женщин защищать тех, кого им представляют как «уязвимых» и «нуждающихся в опеке» .
Воукизм как эксплуатация материнской энергии 2:05:19
Луиза Перри интерпретирует воукизм как форму искаженной материнской энергии, направленной на абстрактные группы. Женский инстинкт велит «подхватить и защитить» слабое, напоминающее ребенка существо. В современной идеологии эта роль отводится беженцам или определенным меньшинствам . Повестка задействует те «моральные рецепторы», которых, по мнению Джонатана Хайдта, лишены мужчины . Если ранее в разговоре затрагивалась тема перформативных мужчин и феномена Labubu, то здесь собеседники отмечают: на мужчин воукизм практически не действует, так как он не попадает в их вкусовую палитру морали.
Мэри Харрингтон дополняет эту картину, называя воукизм «женским деревенским модусом операнди на стероидах», перенесенным в цифровую среду . Интернет-активизм дает бесконечные возможности для «морального догпайлинга» (коллективной травли). Механизм прост:
- Произвольное изменение правил и списка «запрещенных» слов каждые несколько месяцев.
- Мобилизация круга подруг для атаки на того, кто совершил «моральное нарушение» .
- Использование этих инструментов в качестве оружия в офисной политике.
Этот паттерн социального взаимодействия Харрингтон считает гендерно-кодированным. Она утверждает, что как левый «воукизм», так и крайне правые интернет-движения являются оторванными от материальной реальности и локальных сообществ. Они подпитываются яростью, финансовыми стимулами сетей и абстрактными идеями, не имеющими отношения к реальному управлению . В качестве примера Харрингтон приводит Зорана Мамдани в Нью-Йорке — «пост-грамотного» левого политика, чья популярность основана на чисто сетевой мобилизации .
Сдвиг женщин вправо и коллективный «моб» 2:09:34
Несмотря на текущий перекос влево, Мэри Харрингтон прогнозирует: когда женщины решат сменить политический курс, это произойдет стремительно и радикально. Она цитирует спорное утверждение Bronze Age Pervert о том, что «моб (разъяренная толпа) — это женщина» . В данном контексте это означает, что толпа как коллективная сущность управляется миметической, заразительной и эмоциональной энергией, которая исторически ассоциируется с женским архетипом .
Ключевым фактором («ножницами»), определяющим политические взгляды женщины, Луиза Перри называет наличие детей . Здесь пролегает четкая граница:
- Бездетные женщины: Склонны направлять свою заботу на абстрактные цели, например, на лозунги «Добро пожаловать, беженцы» .
- Матери: Их круг привязанностей сужается до конкретных, «партикулярных» интересов — безопасности собственной семьи и своих детей.
Крис Уильямсон проводит параллель с мужчинами, замечая, что их нынешняя одержимость предпринимательством часто является «вытесненным отцовским инстинктом» — когда за отсутствием семьи мужчина направляет драйв и желание защищать на свой проект или команду .
Уже сейчас в Великобритании наблюдается формирование правоориентированного женского движения, движимого страхом и желанием защитить своих детей от внешних угроз. Ярким примером служат так называемые «розовые протесты» — демонстрации женщин из рабочего класса у отелей с мигрантами . Они используют традиционно женские визуальные коды (розовый цвет), но их лозунги («Закройте отели и отправьте их домой») радикально отличаются от повестки среднего класса .
Луиза Перри указывает на Пози Паркер (Келли-Джей Кин) как на пример лидера, чей проект глубоко женственен по своей природе, но при этом находится вне левого поля . Этот сдвиг подпитывается женской невротичностью и чувствительностью к угрозам: как только материнский инстинкт переключается с «защиты уязвимого чужака» на «защиту собственного ребенка», политическая позиция женщины меняется на противоположную почти мгновенно .
