В совместном выпуске подкастов The Cognitive Revolution и ChinaTalk профессор международных отношений Университета Южной Калифорнии Дэвид Кэнг представляет альтернативный взгляд на геополитическую динамику Восточной Азии. Опираясь на свою книгу «Beyond Power Transitions», эксперт оспаривает применимость европейских концепций, таких как «ловушка Фукидида», к азиатскому региону и призывает анализировать действия Китая через призму его собственной истории. Центральный тезис дискуссии заключается в том, что историческая стабильность Восточной Азии строилась не на балансе сил, а на общем культурном контексте и признании гегемонии Пекина.
🌍 Европейские мифы в азиатском контексте 4:08
По мнению Дэвида Кэнга, большинство западных исследователей совершают фундаментальную ошибку, пытаясь искусственно наложить европейский исторический опыт на азиатские реалии. В политологическом дискурсе Вашингтона стало нормой сравнивать современный Китай с древними Афинами, Спартой или Бисмарковской Германией. Однако гость убежден, что если бы наука о международных отношениях зарождалась в Азии, а не в Европе, то теории «ловушки Фукидида», неизбежного столкновения растущих держав и постоянной борьбы за территориальные куски просто не возникло бы.
Вместо этого исследователи обнаружили бы систему поразительно стабильных государств, которые еще на исходе первого тысячелетия сформировали четкую национальную идентичность. По словам профессора, Корея, Япония и Вьетнам всегда четко осознавали, что они не являются Китаем, но при этом открыто соглашались на иерархические, неравные отношения с сильным соседом. Главный урок азиатской истории, как формулирует его Дэвид Кэнг, заключается в том, что великие державы региона рушились из-за внутренних кризисов, а не в результате внешних войн или интервенций. Почти каждая смена династий происходила по причине внутреннего гниения, экономических коллапсов или народных восстаний.
🐎 Падение династии Сун: ловушка или череда внутренних ошибок? 7:12
Единственным примером за последние две тысячи лет, когда Китай был полностью завоеван извне, стало падение династии Сун под натиском монголов в XIII веке, завершившееся основанием династии Юань к 1279 году. Внешне это выглядит как классическая европейская «ловушка Фукидида»: молодая хищная держава стирает с лица земли увядающую империю. Но Дэвид Кэнг предлагает обратиться к сухим историческим цифрам, опровергающим этот стереотип:
- Население и богатство: Империя Сун на своем пике насчитывала около 50 миллионов человек и была богатейшей цивилизацией планеты с развитой системой каналов и бумажными деньгами.
- Военный потенциал: Армия династии Сун включала в себя колоссальные 3 миллиона мобилизованных мужчин.
- Ресурсы кочевников: Население Монгольской империи на пике её экспансии составляло, по приблизительным оценкам ученых, всего около 1 миллиона человек.
Ведущий подкаста Джордан Шнайдер возражает против материального сравнения армий, напоминая, что монголы обладали качественным тактическим превосходством. Он проводит аналогию: монгольские всадники выходили на поле боя словно с автоматическими винтовками против луков и стрел, уничтожая все функциональные цивилизации на своем пути.
Тем не менее, Дэвид Кэнг настаивает, что ключевой причиной катастрофы стали иррациональные внутренние решения сунских элит. Будучи эмоционально и идеологически одержимыми идеей «почетного возвращения» потерянных северных территорий (16 округов), китайские правители десятилетиями игнорировали реальную угрозу. Они даже пошли на союз с монголами, чтобы насолить другим соседям, фактически «впустив лису в курятник». Династия Сун видела усиление кочевников, но до последнего пыталась использовать их в своих локальных интересах.
📜 Система общего понимания: почему Восток не строил стен 13:37
Традиционная историческая наука утверждает, что главная угроза для Китая всегда исходила из западных степей, от полукочевых народов, ради защиты от которых строилась Великая китайская стена. Но Кэнг указывает на парадокс: согласно западной теории реализма, огромный Китай должен был запугивать и поглощать своих меньших соседей на востоке и юге. Корея, Япония и Вьетнам были оседлыми аграрными государствами с развитой бюрократией и письменностью. Логика подсказывает, что они должны были панически бояться Пекина и строить оборонительные стены против него, однако ничего подобного не происходило.
Стабильность на восточном направлении Кэнг объясняет феноменом, который он называет «общим предположением» (common conjecture):
- Единый культурный код: Элиты этих стран буквально понимали друг друга, используя китайскую письменность (синический скрипт).
- Лингвистическое родство: От 60% до 70% словарного запаса в корейском, японском и вьетнамском языках составляли заимствованные китайские слова.
- Имитация институтов: Соседи добровольно копировали китайскую модель управления, включая систему шести министерств и жесткие письменные экзамены для чиновников.
Соведущая Иллери Мккела отмечает, что именно институционализация государственных экзаменов на госслужбу, начавшаяся в эпоху династии Суй, заложила фундамент для этого долгосрочного мира. Страны региона разделяли единую картину мира и понимали правила игры, что коренным образом отличало их от кочевых племен запада, которые не стремились строить оседлые бюрократические системы.
🛡️ Вьетнамский и корейский опыт: границы длиною в тысячелетие 23:50
В качестве яркого примера стабильности Дэвид Кэнг приводит Вьетнам, который отстоял свою независимость от Китая и сразу же, примерно в 1079 году, сознательно вошел в трибутарные (даннические) отношения с империей Сун. Тогда между государствами была официально зафиксирована сухопутная граница, которая, как подчеркивает профессор, остается практически неизменной на протяжении почти тысячи лет.
Изучая архивные записи династий Мин и Цин («Мин Шилу» и «Цин Шилу»), Кэнг обнаружил, что в Пекине среди элит практически никогда не велись дискуссии о возможном завоевании Вьетнама. Все дебаты сводились к тому, какого вьетнамского правителя признать легитимным ради поддержания стабильности. Сами вьетнамские фракции во время внутренних усобиц апеллировали к китайскому двору за признанием, так как оно даровало священный статус правителю внутри страны.
В Корее, по словам Кэнга, местная элита выступала скорее бенефициаром и соавтором имперской системы, нежели её жертвой. Корейские дипломаты намеренно транслировали миф о Китае как о «моральной империи». Они цитировали Пекину его собственные конфуцианские заповеди, чтобы заставить китайских императоров вести себя великодушно и сдержанно, соответствуя корейским ожиданиям.
Джордан Шнайдер добавляет, что такая дипломатическая магия работала лишь потому, что баланс сил оставался статичным: Китай изначально был в 100 раз мощнее любого соседа, и у малых стран просто не существовало иного выбора, кроме как адаптироваться.
🚢 Имдинская война: масштабы, затмившие Европу 34:47
Единственным масштабным военным столкновением между Китаем, Кореей и Японией за 600 лет (с XIII по XIX век) стала Имдинская война (1592–1598). Дэвид Кэнг сопоставляет её с событиями в Европе, чтобы продемонстрировать колоссальную разницу в организационных возможностях цивилизаций:
- Европейский эталон: В 1588 году испанская Непобедимая армада направилась к берегам Англии, имея около 130 кораблей и 20 000 солдат — это считалось вершиной логистики Ренессанса.
- Азиатский масштаб: Всего через четыре года, в 1592 году, японский правитель Тоётоми Хидэёси бросил на завоевание Кореи и Китая 300 000 десантников и 700 кораблей. Масштаб войны в 5–10 раз превосходил все, что могла помыслить Европа.
Такая невероятная мобилизационная способность объяснялась развитой централизованной бюрократией. По данным Кэнга, еще в 700 году нашей эры в японском правительственном аппарате работало около 7 000 чиновников, в то время как спустя полтысячелетия католическая курия в Европе — самый организованный западный институт — насчитывала всего 500 человек.
Японский полководец Хидэёси объединил разрозненные кланы после столетия гражданских войн и, ведомый гордыней и внутренними политическими нуждами (желанием занять воинственных самураев подальше от дома), напал на Корею. Война развивалась вопреки канонам западного реализма: Корея и Япония не объединились против гиганта-Китая. Напротив, Япония атаковала Корею, которая до последнего отказывалась верить в реальность угрозы.
В итоге китайская династия Мин прислала войска на помощь Сеулу, а корейский адмирал Ли Сунсин, используя знаменитые корабли-черепахи, совершил чудо, разгромив японский флот силами всего 13 уцелевших кораблей против 300 японских. После смерти Хидэёси японцы отступили. Кэнг подчеркивает важную деталь: китайская армия полностью контролировала корейский полуостров, но уже через год Мин вывела все войска домой, заявив, что это чужая земля. Это доказывает, что государства не расширяются бесконечно подобно газу, если у них есть четкое понимание своих цивилизационных границ.
💥 Столкновение мировоззрений: приход Запада и вестернизация Японии 44:09
Прибытие западных колониальных империй в XIX веке навсегда разрушило традиционный восточноазиатский порядок. Дэвид Кэнг описывает это как шоковое столкновение принципиально разных языков и мировоззрений. Например, в 1879 году во время спора вокруг статуса Тайваня японские дипломаты, обученные в Европе, изъяснялись на французском языке и требовали соблюдения букв юридического контракта. Китайская же сторона пыталась вести переговоры на классическом китайском, апеллируя к нормам и ритуалам вековой трибутарной системы. Стороны буквально перестали понимать друг друга.
Япония молниеносно адаптировалась к вестфальским правилам игры ради собственного выживания. Страна заимствовала прусскую систему военных тренировок, британские бизнес-практики и европейские атрибуты государственности. Кэнг демонстрирует студентам две фотографии императора Мэйдзи с разницей в пару лет:
«На первом снимке он запечатлен в традиционном церемониальном халате, а на следующем — он уже косплеит Бисмарка: с усами, при сабле и в мундире, ушанном крестами и медалями».
По мнению Кэнга, последующая агрессивная экспансия Токио и Русско-японская война 1904 года были продиктованы не классической логикой смены гегемонов, а отчаянным стремлением Японии доказать западным империям, что она является «своей». Начиная с требования расовой автономии в Лиге Наций в 1919 году и заканчивая захватом колоний, Япония копировала худшие черты европейского империализма, чтобы выжить в новой международной среде.
🔮 Современный Китай и миф о коалиции сдерживания 1:01:05
Экстраполируя исторический опыт на современность, Дэвид Кэнг подвергает жесткой критике внешнеполитический курс Вашингтона. По мнению эксперта, американские стратеги совершают глупость, пытаясь заставить азиатские страны сделать однозначный выбор по принципу «вы либо с нами, либо против Китая». Профессор заявляет, что азиатские государства никогда не вступят в полноценную коалицию США по экономическому удушению или военному сдерживанию Пекина. Они вынуждены жить бок о бок с этим гигантом, и тот факт, что Вьетнам и Таиланд подают заявки на вступление в БРИКС, наглядно иллюстрирует их нежелание изолировать соседа.
Гость подчеркивает, что ни один вменяемый политик или аналитик в Сеуле, Ханое или Токио на самом деле не верит в то, что Китай спит и видит, как бы перейти границу и оккупировать их страны. И лучшим подтверждением этого служит статистика: военные расходы как процент от ВВП в странах Восточной и Юго-Восточной Азии неуклонно снижаются на протяжении последних десятилетий, независимо от того, являются ли эти страны официальными союзниками США.
Более того, Кэнг утверждает, что ключевые внешнеполитические цели Пекина носят «трансдинастический» характер. Они не были придуманы Си Цзиньпином или Коммунистической партией Китая в 1949 году; большинство из них КПК унаследовала от Гоминьдана в 1930-е годы, а те, в свою очередь, от империи Цин. Желание вернуть Тайвань под контроль Пекина — это старый исторический интерес, манифестированный еще в XIX веке, а не начало глобального коммунистического похода на Филиппины или Вьетнам, как считают некоторые американские политологи.
⛩️ Тайваньский вопрос и уроки украинского кризиса 1:12:31
Проблема Тайваня, с точки зрения Кэнга, является прямым порождением вестфальского эгоцентризма, признающего лишь одну форму политического бытия — суверенное нацию-государство с флагом, валютой и местом в ООН. Если бы мир сохранил гибкость древних азиатских систем, статус Тайваня урегулировали бы безболезненно.
Гость уверен, что американские аналитические центры зря нагнетают панику, заявляя на основе военных симуляций, будто Си Цзиньпин планирует гарантированное вторжение к 2027 году. Формулировка КНР о «праве применить силу» — это юридическая декларация суверенитета, а не практический план десанта. Существующий статус-кво, при котором США формально признают политику «одного Китая», Пекин терпит автономию острова, а Тайвань обладает своей валютой и демократией, но не объявляет о независимости юридически, идеально работает уже полвека. Он позволил Тайваню и Китаю сказочно разбогатеть, а миру — получать качественные и дешевые микрочипы.
Профессор напоминает о показательном событии: когда Нэнси Пелоси два года назад прилетела на Тайвань, вызвав ярость Пекина, практически все страны Азии (включая Филиппины и Вьетнам) в течение недели выступили с официальными заявлениями, подтверждающими верность принципу «одного Китая». А президент Южной Кореи Юн Сок Ёль и вовсе демонстративно ушел в отпуск и отказался встречаться с Пелоси в аэропорту, чтобы не злить КНР.
В завершение Кэнг делится инсайдом из беседы с советником по нацбезопасности Южной Кореи, который прямо заявил, что Сеул никогда не позволит использовать американские военные базы на своей территории для ведения войны США против Китая из-за Тайваня. По мнению Кэнга, главный урок конфликта на Украине для азиатских лидеров заключается в том, что Вашингтон крайне осторожен и никогда не вступит в прямую войну со сверхдержавой, обладающей ядерным оружием, ради территорий, которые не угрожают выживанию самих Соединенных Штатов.
