«Если быть этноцентристом означает отстаивать право людей не быть сброшенными с крыши, то да, я этноцентричен», — этот жесткий вызов западному культурному релятивизму задает тон всему разговору. Бывшая мусульманка Ясмин Мохаммед срывает покровы с индустрии страха, доказывая, что радикализация — это не результат случайного серфинга в интернете, а спланированная стратегия, использующая слабости либеральных обществ против них самих.
🎭 Столкновение культур и пределы толерантности 0:12
Джордан Харбинджер и Ясмин Мохаммед начинают беседу с обсуждения недавнего покушения на Салмана Рушди, рассматривая это событие не просто как криминальный акт, а как фундаментальный вызов свободе слова. Для Ясмин это нападение стало личным триггером, активировавшим чувство гражданского вызова. По её мнению, терроризм — это искусство насаждения страха, и единственный способ победить его — это отказ от этого страха.
Ясмин проводит параллель между этим случаем и другими актами запугивания, такими как история Сэмюэля Пати во Франции. Она убеждена, что ответом на попытки заставить общество замолчать должно быть «демонстративное выражение свободы слова». В рамках своей деятельности в Clarity Coalition, она планирует провести мероприятие, посвященное свободе самовыражения, именно в том месте, где был атакован Рушди, как символ того, что общество не намерено склоняться перед угрозами.
🧩 Политкорректность как препятствие для истины 4:30
Критическим моментом дискуссии становится анализ реакции общественности на нападение на Рушди. Джордан Харбинджер подчеркивает, что интернет-сообщества и многие комментаторы демонстрируют поразительную «ментальную гимнастику», пытаясь отрицать очевидные религиозные мотивы нападавшего. Ясмин прямо называет фетву, вынесенную аятоллой Хомейни, «мафиозным заказом» с конкретной наградой в 3 миллиона долларов, указывая на абсурдность утверждений о том, что у следствия «нет мотивов».
По словам Ясмин, этот феномен «политкорректного отрицания» заставляет многих людей, в остальном вполне рациональных, буквально «выбрасывать свой мозг в мусорное ведро», лишь бы не признавать очевидную связь между радикальным исламизмом и насилием. Она отмечает, что попытки перевести стрелки на другие политические проблемы или обвинения в «расовом профилировании» являются лишь способом уйти от болезненной реальности, которую общество боится открыто обсуждать.
🌍 Радикальный ислам: география не имеет значения 7:04
Одним из самых шокирующих аспектов опыта Ясмин Мохаммед, описанного в её книге, является то, что описанные ею «средневековые» практики процветают не только в отдаленных регионах Афганистана или Пакистана, но и в либеральной Канаде. Ясмин объясняет это тем, что при смене географических границ люди не оставляют свои идеологические установки в аэропорту — они перевозят их в своих головах.
Когда в западных городах появляются исламские школы и общины, где молодые девушки носят хиджаб, это, по её словам, ничем не отличается от ситуации в Саудовской Аравии — меняется лишь декорация, но идеологический фундамент остается неизменным.
📖 Догмы и сложности перевода Корана 9:06
Дискуссия затрагивает вопрос о том, почему западные мусульмане часто искренне верят, что их религия не призывает к насилию, в то время как оригинальные тексты могут трактоваться радикально. Ясмин объясняет это «отмытыми» переводами, которые создаются для западной аудитории, чтобы сделать догматы более приемлемыми.
В качестве примера она приводит суру 4, аят 34, где в прямом арабском тексте говорится о праве мужа наказывать жену. Если саудовские переводы прямо говорят «бейте её», то западные версии часто используют более мягкие формулировки, такие как «ударьте её слегка», что существенно искажает изначальный смысл предписания. Ясмин подчеркивает, что проблема заключается не в личном толковании рядовых верующих, а в жестких доктринах, навязываемых авторитетными институтами шариатского права.
🌏 Развенчание мифа о мусульманском монолите 15:53
Ясмин решительно опровергает миф о том, что мусульмане — это монолитная культурная группа. Она напоминает, что 80% мусульман в мире даже не являются носителями арабского языка. Она указывает на культурную неоднородность: например, индонезийский мусульманин и житель Дубая не имеют практически ничего общего в плане кухни, одежды или исторического контекста, кроме общей религии.
Более того, Ясмин поднимает тему «арабской колонизации», критикуя западное общество за то, что оно громко осуждает колониализм Европы или Франции, но игнорирует историческую экспансию арабов, которая уничтожила уникальные культуры народов Северной Африки и других регионов. Она отмечает, что даже сегодня многие египтяне и жители Ирака начинают публично заявлять о своей неарабской идентичности, пытаясь вернуть свою доисламскую историю.
💸 Использование системы соцобеспечения как инструмент 20:05
В завершение главы обсуждается циничная практика злоупотребления западными социальными институтами. Ясмин описывает схему, при которой практикующие многоженство мужчины в Канаде оформляют своих жен как одиноких матерей для получения пособий от государства. Джордан и Ясмин называют это деструктивной практикой, которая не только истощает ресурсы налогоплательщиков, но и наносит вред действительно нуждающимся одиноким матерям, поскольку система становится более подозрительной и жесткой. Ясмин отмечает, что сторонники подобных схем часто оправдывают их тем, что «инфидели» (неверные) слишком глупы, чтобы заметить обман, что превращает использование пособий в инструмент борьбы против государства.
👤 Иллюзия спасения и фабрика фанатизма: изнанка радикальных общин на Западе 25:15
Иллюзия брака: жесткая иерархия полигамии и шариатский тупик 25:15
В патриархальной структуре радикального ислама женщина низведена до статуса живого товара или движимого имущества. В полигамных семьях над законной супругой постоянно висит скрытая угроза: стоит ей заболеть, постареть, набрать вес или перестать справляться с домашними обязанностями, как муж готов заменить её более молодой и привлекательной. Мужчина имеет право содержать до четырёх жён одновременно, и если одна из них проявляет малейшее недовольство, её просто выбрасывают из семейной иерархии, освобождая место для новой «человеческой единицы».
Абсолютное юридическое неравенство проявляется в механизмах расторжения брака. Для мужчины развод — это секундное дело, требующее лишь «магического голоса»: ему достаточно трижды произнести слова «ты разведена», чтобы брак мгновенно аннулировался. У женщины же нет никаких встроенных шариатских инструментов для инициации развода. Ей остаётся лишь идти в исламский суд и молить судью о снисхождении, однако на практике решение полностью зависит от личного произвола арбитра.
Чтобы женщина могла рассчитывать на расторжение брака в шариатском суде, планка требований абсурдно высока:
-
Ей необходимо доказать, что муж принуждает её к проституции, причём сам супруг должен открыто признать этот факт.
-
В качестве альтернативы требуются видеозаписи или показания нескольких свидетелей-мужчин.
Обычные аргументы вроде «мы не сходимся характерами» или «он меня бьёт» судом не принимаются — женщине просто укажут на её обязанность подчиняться. Религия даёт домашнему тирану прямую доктринальную поддержку: если муж боится неповиновения жены, Коран буквально разрешает ему применять физическое насилие. Против воли Создателя не пойдёт ни один исламский судья, что навсегда консервирует бесправие жертвы. Ранее в разговоре собеседники также вскользь касались темы принудительных браков, которая лишь подтверждает эту тотальную изоляцию женщин.
Идеальная мишень: почему одинокие матери ищут спасения в фундаментализме 32:07
Для понимания того, как внешне благополучные люди оказываются в сетях радикалов, Ясмин Мохаммед приводит в пример историю собственной матери. Женщина выросла в весьма привилегированной и богатой семье в Египте — её дядя был первым президентом страны. Однако после очередной смены власти семья потеряла всё имущество, особняки и слуг. Даже поселившись в тесной квартире, мать Ясмин продолжала считать себя представительницей аристократии. Позже, переехав из Сан-Франциско в Канаду, она пережила крах брака и осталась совсем одна с тремя детьми на руках.
Именно одинокие матери на Западе оказываются самой уязвимой мишенью для деструктивных религиозных культов. Мать Ясмин пришла в мечеть не из-за глубокой религиозности, а в поисках банальной человеческой поддержки и сообщества людей, говорящих на её родном арабском языке. В этот момент уязвимости и депрессии ей предложили обманчиво простую картину мира, где всё делится на чёрное и белое, без полутонов и нюансов.
Радикальная община быстро навязала одинокой женщине комплекс вины, заявив, что все её жизненные несчастья — это кара за «неправильный» образ жизни в прошлом: ношение мини-юбок, макияж, свидания и прослушивание музыки. Фундаменталисты пообещали ей мир, процветание и вечный рай, если она начнёт строго следовать догмам, молиться пять раз в день и покроет голову. В поисках психологического убежища измученная женщина полностью приняла эту радикальную повестку.
Вирус в умах: миф об интернет-вербовке и истинные корни ИГИЛ 35:04
Западное общество часто недоумевает, почему молодые люди из обеспеченных европейских семей, например, успешные британские студенты-медики, бросают всё и уезжают воевать за ИГИЛ. Джордан Харбинджер отмечает, что это выглядит как намеренное уничтожение собственной жизни. Ясмин Мохаммед решительно опровергает популярный миф о том, будто этих подростков за шесть недель «обработали» вербовщики в интернете — она называет это абсолютной шуткой.
Истинная причина глубже: эти дети с самого рождения воспитывались в радикальной идеологии. Специфика среды такова, что каждую пятницу на проповедях им годами внушали одни и те же догмы:
-
О неизбежном приходе всемирного халифата.
-
О грядущей победе мусульман над неверными и физическом уничтожении врагов, включая евреев.
-
О необходимости быть готовым пролить кровь ради Аллаха, когда наступит час.
Этот ментальный вирус закладывался в их головы с младенчества. Манипуляции были настолько изощрёнными, что мать Ясмин прямо спрашивала её, готова ли та убить свою лучшую светскую подругу Тиффани, когда поднимется халифат. И когда ИГИЛ заявило о себе, радикализованная молодёжь на Западе восприняла это так же, как истово верующие христиане восприняли бы второе пришествие Христа — как долгожданное чудо, происходящее на их глазах. Они выросли внутри изолированных параллельных обществ. Рождаясь в Канаде или Европе, такие дети остаются абсолютно оторванными от западной культуры, живя в ментальных гетто и воспринимая окружающий светский мир как враждебную территорию. Ранее собеседники уже упоминали концепт радикального ислама в западных странах, и феномен ИГИЛ стал закономерным результатом этой многолетней изоляции.
🌍 Ловушка культурного релятивизма и легитимизация насилия 50:17
Слепое пятно западного либерализма: когда политкорректность убивает 50:17
Джордан Харбинджер и Ясмин Мохаммед поднимают одну из самых острых проблем современного западного общества — концепцию культурного и морального релятивизма. Стремление западных либералов защищать права меньшинств внутри своих стран парадоксальным образом превращается в слепоту к чудовищным нарушениям прав человека внутри замкнутых религиозных общин. Собеседники четко разграничивают безобидные культурные различия и реальные преступления. Этноцентризм в его негативном, бытовом проявлении — это осуждение французов за поедание лягушачьих лапок или удивление американца, чей персидский друг детства ужинает, сидя на полу. Это просто бытовые особенности, как американское пристрастие к хот-догам или глубоко прожаренному маслу. Однако, когда речь заходит о базовых правах человека, оправдания вроде «у них просто такая культура» становятся преступными.
Джордан делится личным опытом: когда на одном из живых выступлений он упомянул, что в Иране и Северной Корее правят репрессивные режимы, один из слушателей обвинил его в этноцентризме. Ответ Харбинджера обнажает абсурдность такой позиции: если отстаивание права людей не быть сброшенными с крыш за гомосексуальность или отправленными в лагеря — это этноцентризм, то он готов принять это обвинение. Западные активисты буквально «выбрасывают свой мозг в мусорное ведро», как только речь заходит об исламском фундаментализме. Они прекрасно распознают угрозу в христианском фундаментализме — например, когда кондитер отказывается печь торт для гей-свадьбы, — но проявляют поразительную слепоту к радикальным проявлениям ислама. Жертвами этого замалчивания становятся реальные люди:
- Школьный учитель из Батли (Великобритания) до сих пор вынужден скрываться со всей своей семьей от расправы радикалов.
- Французский учитель Самуэль Пати был жестоко обезглавлен прямо на улице по дороге домой к жене и сыну.
Ясмин Мохаммед с горечью отмечает, что так называемые «антирасисты» отказываются видеть в бывших мусульманах равных себе людей. Из-за когнитивного диссонанса они делят человечество на категории: если бы подобные зверства творила белая группа, например, баптистская церковь Вестборо, критика была бы сокрушительной. Но стоит виновникам иметь чуть больше пигментации в коже, как критика табуируется.
Эту неспособность смотреть правде в глаза Ясмин иллюстрирует метафорой из жизни ее египетского дяди. Поедая шоколадный батончик со взорванным рисом, он лениво задался вопросом, что это за хрустящие вкрапления. Когда Ясмин ответила, что это обычный рис, он поднял ее на смех, категорически отказавшись даже прочитать состав на упаковке. «Я знаю истину, и я не буду читать этикетку, потому что она может сообщить мне то, с чем я не согласен», — так описывает Ясмин этот менталитет. Именно по такой логике сегодня используется ярлык «исламофобия» — как инструмент для полного подавления критического мышления, дискуссий и любого цивилизованного дискурса.
Нормализованная жестокость: принудительные браки и «праздничное» калечение 53:55
Вторая фундаментальная тема главы — это абсолютная нормализация насилия над женщинами, которая происходит не в далеких племенах, а прямо в границах правовых западных государств, таких как Канада. Ясмин Мохаммед цитирует фрагмент из собственной книги, описывающий день ее свадьбы: «Я просто сидела, пока чужие женщины делали мне макияж, и я постоянно плакала, портя их работу. Они просто подправляли его и продолжали». В исламской традиции молчание трактуется как согласие. Рыдающая, бьющаяся в истерике невеста ни у кого из гостей не вызвала вопросов — для окружающих женщин это было нормой, ведь они сами проходили через этот ад и ожидали безропотности от своих дочерей.
Этот феномен «женского соучастия» Ясмин считает самым трудным для личного осмысления. Насилие патриархальной религиозной системы не могло бы функционировать без активной поддержки самих женщин. Именно они, а не мужчины, берут бритвенное лезвие и срезают клитор маленьким девочкам. В развитых странах процветает так называемый «отпускной калечащий туризм» (vacation cutting): девочек увозят на каникулы в Сомали или Египет для проведения калечащих операций (FGM), маскируя это под праздничное «вступление во взрослую жизнь». Процедуры выполняются кустарными методами, без стерильного оборудования и какого-либо регулирования.
Статистика девочек, поступающих в больницы Великобритании с тяжелейшими осложнениями после таких «отпусков», остается астрономической. Однако, несмотря на то, что FGM законодательно признано уголовным преступлением, реальных судебных преследований практически нет. Отсутствие наказания развязывает преступникам руки и воспринимается общинами как негласное одобрение со стороны государства.
Джордан Харбинджер призывает аудиторию не путать и ни в коем случае не уравнивать женское обрезание с мужским. Если мужское обрезание — это контролируемая медицинская процедура по удалению крайней плоти, то FGM — это варварское ампутирование ключевых репродуктивных органов, сопоставимое с отрезанием половины пениса у мальчика.
Собеседники проводят жесткую параллель с реакцией общества на внутренние деструктивные культы. Когда в Уэйко (штат Техас) секта «Ветвь Давидова» начала выдавать тринадцатилетних девочек замуж за пожилых мужчин, правительство США отправило туда спецназ SWAT и предприняло радикальные меры ради защиты детей. Однако, когда аналогичные вещи — браки с девятилетними или тринадцатилетними девочками — происходят под эгидой исламского фундаментализма в Канаде, общество отворачивается, прикрываясь лозунгом: «Ну, мы должны уважать чужую религию».
Ранее в разговоре собеседники вскользь упоминали травматичный опыт взросления под гнетом тирании, однако подробный разбор деструктивного поведения матери Ясмин, домашнего насилия и механизмов выученной беспомощности авторы оставляют для следующей главы.
⛓️ Жертвы, палачи и цена побега 1:15:22
Агрессия, направленная внутрь: почему дочери становятся мишенями 1:15:22
Для многих женщин, живущих в условиях тотального подавления и отсутствия прав, жизнь превращается в замкнутый круг унижений. Ясмин Мохаммед отмечает, что психологическое состояние таких женщин — это гремучая смесь отчаяния, бессилия и подавленного гнева. Поскольку традиционные иерархии в экстремистских семьях лишают их возможности сопротивляться мужьям или сыновьям, они ищут объект, на котором можно выместить накопленную агрессию.
Дочери часто становятся «безопасным» громоотводом для этого гнева. Мохаммед сравнивает этот феномен с сюжетом одного фильма, где героиня, доведенная до крайности принудительным браком, начинает мучить бездомного кота. Это не проявление природной жестокости, а единственный доступный способ хоть что-то контролировать в мире, где у тебя нет никакой власти. В конечном итоге, дочери становятся «боксерской грушей» для своих матерей, которые сами являются жертвами системы, но транслируют этот цикл насилия дальше, превращая домашних узниц в инструмент доминирования.
Разоблачение: жизнь с террористом под прикрытием 1:17:04
Драматическая история освобождения Ясмин Мохаммед началась с того, что она сама называет «случайностью», изменившей всё. Будучи фактически запертой в доме — она не выходила на улицу без разрешения и покидала здание лишь раз в месяц для медицинских осмотров — она оказалась в ситуации, когда была вынуждена нарушить запрет. Когда её мать перенесла приступ, сопровождавшийся кровотечением, Ясмин, несмотря на животный страх перед гневом мужа, решилась поехать в госпиталь.
Именно там, вдали от контроля супруга, к ней подошли агенты Канадской службы разведки (CSIS). Выяснилось, что спецслужбы давно вели наблюдение за домом и ожидали именно такого момента, когда она останется одна. Для Ясмин стала шоком информация о том, что её муж — член «Аль-Каиды». Редкие факты, которые она знала о его прошлом (например, что он въехал в Канаду из Афганистана по фальшивому саудовскому паспорту), складывались в пугающую картину, которую она ранее не могла осознать, так как была убеждена, что правительство Канады, предоставив ему статус беженца, проверило его благонадежность. Позже выяснилось, что Египет лишил его гражданства именно из-за террористической деятельности, что и объясняло использование поддельных документов.
Психологическая блокада: почему жертвы не уходят 1:37:45
Ранее в разговоре Джордан Харбинджер и Ясмин Мохаммед обсуждали темы, касающиеся общего влияния радикальных идеологий на западное общество. Однако, возвращаясь к вопросу о том, почему жертвы экстремистских семей годами не решаются на побег, Мохаммед подчеркивает: дело не только в логистике или отсутствии денег. Это состояние, близкое к «выученной беспомощности».
Изоляция была абсолютной. В эпоху до широкого распространения интернета и сотовых телефонов, женщины внутри подобных общин жили в информационном вакууме. Ясмин не знала о существовании женских кризисных центров, потому что её жизнь была ограничена рамками замкнутой религиозной общины, которая существовала параллельно с остальным миром, но не была его частью. Помимо страха, что муж или его сообщники найдут её, присутствовала тяжелая идеологическая индоктринация: даже ненавидя мужа, она продолжала верить, что только «воля Аллаха» может помочь ей вырваться из ада, что парализовало её инициативу. Этот психологический ступор — следствие многолетней дрессировки, когда любое движение к самостоятельности пресекалось на корню, оставляя жертву в состоянии полной зависимости.
🧠 Пробуждение разума и манифест бывших мусульман 1:40:20
Критическое мышление как путь к освобождению 1:41:27
Ранее в разговоре собеседники касались феномена выученной беспомощности у жертв радикальных догм, однако подлинное освобождение для Ясмин Мохаммед (Yasmine Mohammed) началось лишь в университетских стенах. По её словам, погружение в академическую среду и освоение навыков критического мышления во взрослом возрасте вызвало у неё состояние интеллектуального опьянения. До этого момента её разум находился в жестких тисках религиозной доктрины. В фундаменталистском исламе жизнь верующего уподобляется канату, натянутому над огненной геенной. Каждое бытовое действие там регламентировано до абсурда: с какой ноги заходить в туалет, как стричь ногти, как пить воду и обуваться. Самостоятельное мышление в этой системе не просто карается — оно внушает панический страх, поскольку любые сомнения трактуются как шёпот дьявола.
Решив пойти по пути наименьшего сопротивления, Ясмин выбрала университетский курс «История религий» исключительно ради легкой оценки «отлично», ведь её мать была преподавательницей исламских дисциплин. Профессор, ливанец христианского происхождения, оказался человеком прямых взглядов и не стал затушевывать острые углы в угоду современной политкорректности. Этот курс полностью перевернул сознание студентки: она впервые узнала, что множество священных коранических историй были попросту заимствованы из языческих мифов Древнего Египта и существовали за тысячи лет до Мухаммеда. Очевидные научные нестыковки, такие как утверждения о плоской Земле или формировании спермы между позвоночником и ребрами, окончательно разрушили веру в божественное происхождение текста. Последней каплей стали хадисы, поощряющие употребление верближьей мочи в медицинских целях и прямо заявляющие, что женщины обделены умом и религиозностью. Осознание того, что она не обязана принимать это унижение, запустило процесс ментального освобождения. Какое-то время Ясмин вела двойную жизнь — носила хиджаб днем на занятиях и уходила танцевать в клубы по ночам. Религиозное программирование уходило тяжело, и лишь спустя 15 лет она смогла открыто заявить о полном дезертирстве из ислама.
Никаб как уничтожение женской идентичности 1:49:29
Вспоминая свой опыт преподавания в Катаре, Ясмин Мохаммед подчеркивает, что тотальное сокрытие женского тела и лица преследует глубокие психологические цели. На вопрос Джордана Харбинджера (Jordan Harbinger) о том, как вообще можно различать студенток в аудитории, где все одеты в чёрные никабы, она признаётся, что поначалу это было невозможно. Лишь со временем начинаешь улавливать едва заметные индивидуальные нюансы: манеру повязывать ткань, особенности фигуры, очки или выбор обуви.
Однако суть этой одежды заключается именно в уничтожении индивидуальности. Никаб стирает личность женщины, лишая её человеческих черт и превращая в часть безликой коллективной массы — своего рода «косяк рыб», послушно плывущий в заданном направлении. В такой системе координат женщина перестает воспринимать себя как отдельное «я». Выход из этой ментальной тюрьмы требует мучительного поиска собственной идентичности — Ясмин сравнивает этот процесс с известной сценой из фильма «Ешь, молись, люби», где героиня заново училась понимать, какой способ приготовления яиц ей действительно нравится. Ситуация усугубляется концепцией семейной чести, груз которой в арабском мире целиком лежит на плечах женщины. Любое неповиновение воспринимается как несмываемый позор для всего рода, что парализует волю к сопротивлению. В итоге женщина превращается в социальный призрак. Как отмечает Джордан, укутанная в черные одежды фигура воспринимается прохожими на западных улицах не как потенциальный собеседник или сосед, а как бесплотный дух, полностью отрезанный от общества. И эта изоляция выстроена абсолютно преднамеренно.
Бывшие мусульмане как информаторы Запада 1:54:05
Критика фундаменталистского ислама на Западе сегодня сопряжена с огромным риском прослыть «расистом» или «белым супремасистом» — страх перед подобным клеймом признает и сам Джордан Харбинджер. Ясмин Мохаммед указывает на поразительные двойные стандарты современного либерального общества. Если темнокожая женщина или трансгендер заявляют о дискриминации, их голоса встречаются сочувствием. Но когда речь заходит об экс-мусульманах, западные элиты предпочитают хранить молчание из страха перед агрессией исламистов, готовых убивать за малейшую критику их догм.
Эта угроза давно перестала быть локальной проблемой Ближнего Востока. Ясмин приводит в пример жестокое убийство отцом двух своих дочерей в Техасе на почве «защиты чести», атаки на редакцию Charlie Hebdo и нападение на Салмана Рушди в Нью-Йорке. Столкновение цивилизаций происходит на улицах западных городов каждый день: в Великобритании мусульманские общины забрасывали томатами школы, протестуя против уроков толерантности, а еврейские общины во Франции, Швеции и Австрии подвергаются открытой травле со стороны исламских радикалов.
Бывшие мусульмане сегодня выступают в роли информационных осведомителей (whistleblowers) для западного мира. Они рискуют своими жизнями, чтобы предупредить европейцев и американцев о надвигающейся идеологической катастрофе. Джордан Харбинджер проводит параллель с ситуацией, когда общество годами игнорирует признаки торговли людьми в подпольных массажных салонах прямо у себя под носом, бездумно списывая это на особенности чужой культуры. Однако девочки, выросшие в Канаде или США, имеют право на те же свободы и защиту закона, что и любые другие граждане, независимо от религиозных взглядов их отцов. Либеральное общество обязано прекратить потакать фундаментализму под предлогом борьбы с исламофобией, иначе цена этой слепоты окажется фатальной для самого Запада.
