«Я готов стоять за свои принципы до костра... исключая само сожжение на костре», — этот завет Франсуа Рабле становится ключом к пониманию того, как искусство помогает пережить исторические катастрофы. Литературовед Армен Захарян объясняет, почему смех остается единственным оружием против варварства, а «История одного города» заменяет двенадцать томов академических учебников. Это инструкция по глубокому перечитыванию классики и сохранению человечности через тексты Джойса, Чехова и Салтыкова-Щедрина.
📚 Рабле, Лион и философия осознанного оптимизма 0:00
Разговор Юрия Дудя с Арменом Захаряном, создателем канала «Армен и Фёдор», начинается в Лионе — городе, который в XVI веке был «Кремниевой долиной» прошлого. Именно здесь, на пересечении торговых путей и вдали от цензуры Сорбонны, расцветало книгопечатание . Лион стал домом для Франсуа Рабле, великого гуманиста и автора романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», в чьих текстах Захарян находит ответы на вызовы современности.
Осознанный оптимизм против ужасов мира 6:14
Выбор «Гаргантюа и Пантагрюэля» в качестве главной темы первой части беседы не случаен. Армен Захарян характеризует философию этой книги как «осознанный оптимизм» . В отличие от наивной веры в лучшее, этот метод мировосприятия признаёт существование несправедливости, репрессий и смертей, которые Рабле видел в избытке. Однако, глядя в лицо ужасу, автор не отворачивается от мира и не впадает в ненависть, а сохраняет непобедимую любовь к жизни и веру в человечество .
Книга Рабле — это сатирический монумент Ренессанса, скрывающий за маской истории о великанах глубокие универсальные проблемы. Армен обращает внимание на сюжет о диктаторе Пикрохоле, который развязывает опустошительную войну против земель Грангузье (отца Гаргантюа) по абсурдному поводу — из-за отказа продать лепешки-фуасы .
Армия агрессора уничтожает деревни и убивает мирных жителей, оправдывая это фразой: «Мы научим вас правильно есть фуасы» . Захарян видит в этом вечный механизм пропаганды: навязывание «правильной» веры, истории или гимна через насилие . В конечном итоге Рабле показывает крах тирании: амбициозный план Пикрохола по захвату всего мира заканчивается тем, что он становится нищим в Лионе, продающим соус .
Рабле создавал свой манифест гуманизма в эпоху, которую современники называли «Золотым веком» ума, надеясь, что наука и искусство победят фанатизм . Будучи одновременно юристом, монахом и одним из лучших врачей своего времени, Рабле воплощал идеал человека как центра вселенной . Его призыв к сыну — «не зарывай таланты, которые дал тебе Бог» — звучит сегодня так же актуально, как 500 лет назад .
Метод чтения: искусство перечитывания и детективный анализ 18:45
Обсуждая свой подход к литературе, Армен Захарян цитирует Владимира Набокова: «Чтения не существует — есть только перечитывание» . Для него работа с текстом — это не потребление сюжета, а глубокое погружение, требующее часов анализа и дотошности. Армен признается, что является медленным читателем: первый проход по книге может занять недели, так как сопровождается созданием огромного количества заметок .
Настоящая работа начинается на этапе возврата к записям. Герой описывает процесс анализа на примере цитаты из «Декамерона» Боккаччо: «Да здравствует любовь и да погибнет война и все, кто ее ведет» . Обнаружив, что в разных переводах (Веселовского и Любимова) эта фраза звучит совершенно по-разному — во втором случае вместо войны упоминались деньги — Армен инициирует целое расследование .
Процесс анализа выглядит так:
- Сравнение классических русских переводов;
- Обращение к оригиналу на староитальянском языке;
- Изучение флорентийских словарей XVI века для уточнения значения слова soldo (которое могло означать и «деньгу», и «жалованье наемника», и, косвенно, саму войну) ;
- Проверка переводов на другие мировые языки.
Такая скрупулезность позволяет превратить одну строчку текста в захватывающее видеоэссе. Подобный уровень внимания Армен уделяет не только смыслам, но и структуре текста. Разбирая «Двух гусар» Льва Толстого, он демонстрирует, как автор намеренно ускоряет темп повествования, манипулируя синтаксисом и расстановкой слов, чтобы добиться нужного эффекта симметрии и динамики . Ранее в разговоре Юрий Дудь также упоминал, как классики вроде Гоголя или Пушкина использовали юмор для деконструкции общества . Для Захаряна чтение — это не отдых, а активный поиск ключей к тому, как именно великое искусство воздействует на человека.
📉 Уроки смирения: от «звёздного мальчика» до филологического формализма 25:51
Путь Армена Захаряна к созданию одного из самых глубоких литературных каналов на YouTube не был триумфальным шествием. Это была история планомерного избавления от профессионального высокомерия и поиска метода, который позволил бы говорить о книгах максимально объективно. В основе его работы лежит концепция, полностью исключающая личность автора из анализа произведения.
Смерть автора и торжество структуры 25:51
Метод, которым пользуется Армен Захарян, имеет четкое научное определение — формализм, или «новый критицизм» . Основной постулат этого подхода заключается в том, что для анализа текста исследователю не нужно знать биографию писателя, его политические взгляды, историю любви или состояние здоровья в момент написания книги. Текст рассматривается как самодостаточный механизм.
Армен сознательно игнорирует личные обстоятельства классиков, фокусируясь исключительно на структуре произведения:
- Расположение предложений и абзацев .
- Специфика пунктуации и ритмика слов.
- Взаимодействие элементов внутри текста.
Именно этот метод позволяет делать неожиданные открытия в текстах, которые кажутся изученными вдоль и поперёк. Выбор тем для канала часто падает на зарубежную литературу не из-за желания избежать конкуренции с исследователями русской классики, а из стремления подсветить то, что кажется Армену недооценённым или «засмотренным» до слепоты . Например, успех видео об «Эпосе о Гильгамеше» (более 600 тысяч просмотров) подтверждает теорию героя: читатель часто сам не знает, что ему интересна шумерская клинопись или древние поиски бессмертия, пока ему не покажут внутреннюю логику этих текстов .
Десять пощёчин: опыт провала как терапия 35:55
Сегодняшняя рассудительность Армена — результат болезненного столкновения с реальностью. В разговоре он признаётся, что в период с 2012 по 2014 годы он был гораздо менее приятным человеком, чем сейчас . С детства привыкший быть «звёздным ребёнком», отличником и лидером, Захарян вошёл во взрослую жизнь с завышенными ожиданиями .
Ключевым моментом смирения стала история с документальным фильмом о Боснии, который Армен снял вместе с друзьями в 2014 году. Завершив работу, он отправил картину на десять международных кинофестивалей . В своей самоуверенности он всерьёз переживал, что даты фестивалей в Риме и Барселоне могут совпасть, и ему придётся мучительно выбирать, куда поехать за наградой .
Реальность оказалась иной:
- Первым пришёл отказ из Турина .
- За ним последовали отказы из остальных девяти городов, включая Берлин и Барселону .
- Армен не получил ни одного приглашения и ни одного объяснения причин отказа.
Эти «десять пощёчин» стали важным уроком . Аналогичная ситуация повторилась в начале пути на YouTube в 2017 году. Первые видео собирали лишь десятки просмотров. Армен вспоминает, как в 2018 году иронично говорил жене: «Странно, Юра Дудь мне до сих пор не позвонил» . Это было время, когда ожидание мгновенной славы разбивалось о тишину в комментариях.
В итоге, путь от «я гений, которого скоро заметят» до «если у меня будет 300 подписчиков через полгода — это уже победа» занял около 18 месяцев . Этот период стоицизма научил его работать ради процесса и ради тех немногих людей, которым его контент действительно важен. В то время Армену приходилось совмещать творчество с работой копирайтером и даже дегустатором пива, чтобы обеспечивать жизнь .
Пушкин как «непереводимый» демиург и тайны «Царя Салтана» 49:27
Переходя к русской литературе, Армен объясняет парадокс: почему Александр Пушкин, будучи «солнцем русской поэзии», гораздо менее известен на Западе, чем Фёдор Достоевский или Лев Толстой . Причина кроется в самом материале. Достоевский — это прежде всего идеи и страсти, которые легко переводятся на любой язык . Пушкин же — это чистое торжество русского языка.
Армен оспаривает миф о том, что Пушкин в одиночку создал современный русский язык, но признаёт, что поэт «спродюсировал» и формализовал те изменения, которые назревали в начале XIX века . Даже скептическое замечание Джеймса Джойса о том, что Пушкин «родился мальчиком и умер мальчиком», Захарян трактует как комплимент его невероятной творческой лёгкости и способности работать во всех жанрах сразу .
Особое внимание Армен уделяет «Сказке о царе Салтане», которую взрослые часто воспринимают лишь как детский текст для чтения на ночь . При внимательном анализе через метод формализма сказка предстаёт как мрачный и психологически сложный триллер:
- Завязка строится на подмене государственного указа и фактически покушении на убийство .
- Сцена с замуровыванием матери и младенца в бочке выглядит пугающе даже для взрослого читателя .
- Психологизм передаётся через тончайшие повторы и изменения контекста, когда герой Гвидон, оказавшись на острове, проходит через долгий путь тоски по отцу .
Ранее в разговоре собеседники подробно разбирали философию Франсуа Рабле, и именно на примере Пушкина Армен показывает контраст: если Рабле работал с «низовой» культурой и гротеском, то Пушкин доводил структуру русского стиха до абсолютной, почти прозрачной сложности.
📜 Этика выживания, травма от «Бесов» и Диккенс без фильтров 55:24
Обсуждая филигранную работу с текстом, которую демонстрировал Александр Пушкин в своих сказках (о чём подробнее говорилось в предыдущей главе), Армен Захарян переходит к более суровым контекстам — условиям, в которых приходилось творить авторам эпохи Возрождения. Если для Пушкина изменение одного слова было вопросом эстетики, то для Франсуа Рабле это становилось вопросом жизни и смерти.
Жизнь важнее костра: компромиссы Франсуа Рабле 55:24
Роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» регулярно подвергался осуждению со стороны Сорбонны — высшего религиозного авторитета того времени . Армен отмечает, что надежды гуманистов на просвещённое правление Франциска I не оправдались: король, начинавший как покровитель искусств и Леонардо да Винчи, со временем перешёл к реакционной политике и преследованию инакомыслящих . В этой атмосфере Франсуа Рабле был вынужден идти на тактические уступки цензуре.
Чтобы избежать обвинений в ереси, писатель заменял упоминания Сорбонны и монахов на абстрактных «схоластов», а французских королей в списках — на нейтральных персонажей, таких как армянский царь Тигран . Захарян цитирует программную фразу одного из героев Рабле: «Я готов стоять за свои принципы до костра... исключая само сожжение на костре» .
Это не было трусостью в чистом виде, скорее — осознанной этикой выживания. Армен подчёркивает:
- Рабле предпочитал сохранять себя для творчества, а не становиться мучеником .
- В то время как его друг Этьен Доле был сожжён в Париже в 1546 году, Рабле продолжал выпускать книги, работая в изгнании или под защитой влиятельных патронов .
- Выживание ради своих идей — такая же добродетель, как и гибель за них .
Даже наблюдая, как рушатся гуманистические идеалы, а его друзья (включая Томаса Мора) теряют головы на плахах, Франсуа Рабле сохранял «пантагрюэлизм» — специфический оптимизм перед лицом величайших вызовов .
Достоевский как испытание: почему «Бесы» ранят в 17 лет 1:04:55
Переходя к русской классике, Армен делится личным опытом столкновения с Фёдором Достоевским. Он признаётся, что чтение «Великого Пятикнижия» (включая «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых») в семнадцатилетнем возрасте стало для него психологической травмой, от которой он оправлялся несколько лет . Особенно сильное влияние оказал роман «Бесы», который Захарян называет одной из важнейших, но крайне опасных книг.
Цитируя Генри Миллера, Армен описывает метод Достоевского как балансирование на краю бездны, где главный герой «Бесов» Ставрогин стоит на пьедестале, «выбрасывая свои внутренности в толпу» . Роман задаёт предельно жёсткие вопросы:
- Какова цена человеческой жизни и можно ли её продать за «плошку риса»?
- Возможно ли превращение человека в сверхчеловека и куда этот путь ведёт?
- Имеет ли смерть значение в масштабе вечности?
Армен скептически относится к идее преподавания таких текстов в школах. По его мнению, подростки часто не обладают достаточным жизненным опытом, чтобы не просто понять, но и выдержать этот уровень экзистенциального напряжения . Он вспоминает, как в юности читал Франца Кафку и Габриэля Гарсиа Маркеса, не понимая в них ровным счётом ничего, в то время как «Господа Головлёвы» Михаила Салтыкова-Щедрина произвели на него глубокое впечатление своей мрачностью, созвучной Достоевскому .
«Мы должны учить детей не тому, что читать, а тому, как читать», — резюмирует филолог . Он разделяет чтение на «чтение для удовольствия» (где нельзя заставлять себя, если книга «не идёт») и «чтение как упражнение» . Последнее, по определению Мераба Мамардашвили, — это поиск самого себя в тексте, требующий совершенно иного уровня концентрации.
Текст против биографии: антисемитизм Диккенса и метод Пруста 1:12:46
Завершая обсуждение личности автора, Армен затрагивает фундаментальный спор литературоведения: нужно ли знать биографию создателя, чтобы понять его произведение? Сторонник биографического метода Шарль Огюстен де Сент-Бёв считал, что для анализа текста необходимо знать, с кем автор дружил и кому задолжал денег . Марсель Пруст, напротив, яростно выступал против такого подхода, утверждая, что внешняя жизнь писателя только мешает восприятию текста.
Армен солидарен с Прустом и приводит в пример Чарльза Диккенса — признанного гуманиста, чьи произведения воспитали поколения читателей. Однако при ближайшем рассмотрении биографии и отдельных текстов открываются неприятные факты:
- Персонаж Феджин из «Оливера Твиста» является воплощением антисемитских стереотипов, а сам Диккенс неоднократно подчеркивает его происхождение в негативном ключе .
- После восстания сипаев в Индии Диккенс в частной переписке делал крайне ксенофобные заявления, предлагая буквально «стереть нацию с лица земли» .
Тем не менее, Армен настаивает на необходимости отделения искусства от личности. «Дэвид Копперфильд» или «Большие надежды» остаются великими книгами, несмотря на политические взгляды автора . Проблема возникает лишь тогда, когда личные предрассудки писателя — как в случае с Феджином — просачиваются в ткань текста и начинают жить собственной жизнью, иногда становясь инструментом пропаганды в руках будущих диктатур .
🌍 Литературная география и пророчества Салтыкова-Щедрина 1:15:57
Продолжая разговор о сложности отделения личности автора от его произведений — теме, затронутой ранее на примере античных классиков и модернистов вроде Эзры Паунда , — Армен Захарян переходит к более широкому взгляду на мировой канон. Если в предыдущих частях беседы фокус был сосредоточен на европейской традиции и методах работы с текстом (включая личные переводы латинских поэм Франсуа Рабле ), то теперь география расширяется.
За пределами западного канона: от японской эстетики до африканского эпоса 1:23:53
Несмотря на то что русская литература является неотъемлемой частью западной традиции, Захарян предлагает зрителям список «неочевидных» шедевров из других регионов мира. Его рекомендации охватывают три континента:
- Южная Америка: Роман «Сеньор Президент» Мигеля Анхеля Астуриаса . Эту книгу о природе власти и диктатуры филолог ставит в один ряд с произведениями Маркеса и Льосы. Это история о сложном выборе между совестью (conciencia) и служением системе .
- Япония: «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу . Армен подчеркивает медитативность этого тысячелетнего текста, где ключевыми мотивами становятся увядающая красота и конечность всего сущего . Курьезным моментом книги он называет описание этикета похищения девушек, для которого существовало даже «соответствующее платье» .
- Африка: «И пришло разрушение» Чинуа Ачебе и «Смерть и конюший короля» Воле Шойинки . Эти произведения исследуют столкновение западной цивилизации с традиционным укладом африканских племен, переворачивая привычную колониальную перспективу Киплинга.
Салтыков-Щедрин: пророк и недооцененный классик 1:29:39
Центральной фигурой русской литературы XIX века в этом сегменте разговора становится Михаил Салтыков-Щедрин. Армен Захарян считает его самым недооцененным автором «золотого века», чья слава за пределами России незаслуженно мала по сравнению с Достоевским или Толстым .
Главным программным текстом Салтыкова-Щедрина гость называет «Историю одного города». По мнению Захаряна, эта небольшая книга способна заменить собой все двенадцать томов «Истории государства Российского» Карамзина . В ней автор не просто сатирически описал быт города Глупова, но и выступил в роли пугающе точного пророка.
Захарян выделяет несколько ключевых образов, которые остаются актуальными и сегодня:
- Бунт на коленях: Описание глуповцев, которые «знали, что бунтуют, но не могли перестать стоять на коленях» .
- Тоталитарное предчувствие: Образ Угрюм-Бурчеева в серой шинели, пытающегося повернуть вспять течение реки, — прямая и страшная предсказательная аллегория военного коммунизма и будущих диктатур XX века .
- Правовой парадокс: Градоначальник Беневоленский, который усердно работал над Конституцией, прекрасно понимал, что такое обязанности, но совершенно не мог постичь, что такое права .
«Это гениально и, к сожалению, бесконечно актуально», — резюмирует филолог .
«Армен и Фёдор»: тайна соавтора и ностальгия по «Альбатросу» 1:33:34
Разговор переходит в личное русло, когда Юрий Дудь упоминает детство Захаряна в районе станции метро «Щелковская». Оказывается, Армен написал настоящий «прустовский» некролог стеклянному торговому центру «Альбатрос» . Для него это не просто архитектурно незначительная постройка, а символ выживания в тридцатиградусные морозы, место покупки первой видеоигры и подарка для первой любви .
Там же, в контексте личной истории, возникает вопрос о названии его канала. Армен традиционно сохраняет дистанцию в вопросе о том, кто такой Фёдор . Он отвергает популярные теории о Достоевском, коте или операторе, предпочитая описывать Фёдора апофатически — через то, чем он не является . Фёдор — это некий «альтер эго», муза и редактор, без которого невозможно создание контента.
Философия «дюпрасса» и любовь как цитата 1:38:42
Завершая этот фрагмент интервью, Захарян впервые за десять лет отправляется в поездку без жены Любови, которую называет своим лучшим другом и единственным человеком, способным заменить Фёдора .
Для описания своих отношений он использует три важные литературные опоры:
- Джеймс Джойс: Цитата из «Улисса» — «Любовь любит любить любовь» (Love loves to love love) .
- Курт Воннегуат: Понятие «дюпрасс» из «Колыбели для кошки» — неразрывная пара двух людей, которую невозможно разделить даже детям .
- Личный опыт: Рождение дочери Владиславы стало для их «дюпрасса» вызовом, но не разрушило его .
Армен признается, что несмотря на необходимость одиночной поездки ради работы, он чувствует себя «не в своей тарелке», остро ощущая отсутствие семьи рядом .
🚀 Межгалактическая библиотека: человек в движении и чеховский застой 1:41:11
В большом разговоре с Юрием Дудем филолог Армен Захарян представил уникальный кураторский проект: список из десяти книг, которые могли бы объяснить человеческую природу инопланетянам. Вдохновением для этой концепции послужила трехмесячная дочь Армена, Влада, чья неутомимая потребность в физической активности натолкнула отца на мысль: взрослые слишком статичны, в то время как истинная суть человека — в движении .
10 книг для инопланетян: манифест движения 1:41:11
Вместо того чтобы классифицировать литературу по жанрам или эпохам, Армен Захарян предложил инопланетным гостям изучить человечество как «движущийся объект». Список составлен таким образом, чтобы каждая книга обучала новому языку (от классического армянского до древнегреческого) и раскрывала определенный вектор человеческого пути.
Центральной осью списка стали две работы, которые Армен называет «золотым сечением» мировой литературы:
- Вертикальное движение: «Божественная комедия» Данте. Это путь строгого порядка, иерархии и стремления вверх — от глубин ада к звездам и Богу .
- Горизонтальное движение: «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса. Вечное странствие по бесконечному ландшафту, воплощающее гибкость, нетворкинг и свободу .
Другие грани человеческого бытия в списке раскрываются через следующие направления:
- Движение вперед (цель): «Энеида» Вергилия — эпос об упрямстве и самопожертвовании ради основания будущего Рима .
- Движение назад (ностальгия): «Одиссея» Гомера — концепция nostos, вечного желания вернуться домой, даже из объятий богини .
- Духовный взлет: «Книга скорбных песнопений» Григора Нарекаци (1002 год). Армен считает этот армянский текст самым нежным и страстным символом движения к любви .
- Падение вниз: «Фауст» Гёте — история о том, как погоня за знаниями оборачивается чередой грехов и спуском на самое дно .
- Движение в будущее: «Улисс» Джеймса Джойса. Хотя действие происходит в течение одного дня, форма романа предсказала развитие литературы на столетие вперед .
- Движение в прошлое: «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста. Настоящая машина времени, запускаемая вкусом печенья «мадлен» и силой человеческой памяти .
- Движение под давлением истории: «Мост на Дрине» Иво Андрича. Книга о том, что у человека часто нет выбора — история сама тащит его за собой, как мост, через который проходят столетия .
Завершает список парадоксальный десятый пункт: доказательство того, что никакого движения не существует.
Чеховская революция: искусство стоять на месте 1:53:40
Для финала «инопланетного списка» и для объяснения того, почему Антон Чехов стал самым влиятельным русским драматургом в мире, Армен выбирает сборник его пьес («Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад»). По его мнению, Чехов совершил радикальный переворот в драматургии, который позже высоко оценивал Джеймс Джойс .
Революция Чехова заключалась в отказе от классической структуры с четким началом, развитием и концом. Его пьесы — это «разомкнутое» пространство: занавес открывается, зритель видит кусок жизни, и занавес закрывается, не давая ответов. Французский критик точно описал этот эффект на примере «Вишневого сада»: в первом акте сад могут продать, во втором его почти продали, в третьем продали, а в четвертом — он продан. Но при этом внешне ничего не меняется: герои так же пьют чай и читают газеты .
Ключевые элементы «чеховского кода», покорившего мир:
- Символизм бытовых мелочей: Карта Африки на стене в «Дяде Ване», на которую никто не смотрит, становится символом другой, несбывшейся жизни .
- Экзистенциальный тупик: Персонажи постоянно говорят «Мы будем...», планируют уехать в Москву или спасти сад, но остаются на месте. Они застряли в жизни, не зная, как её прожить, но не желая умирать .
- Универсальность: Армен подчеркивает, что Чехов понятен в любой точке мира, потому что он писал о людях вообще. Его герои — это «мы», застигнутые в моменты бессмысленной суеты .
В качестве ироничного постскриптума к списку Армен добавил «Войну с саламандрами» Карела Чапека — на случай, если инопланетяне решат напасть. Прочитав её, они поймут, что человечество прекрасно справится с саморазрушением и без их помощи .
Творческая экономика и жизнь в Польше 1:55:21
Обсуждая более приземленные темы, Армен рассказал о финансовой стороне своего проекта «Армен и Фёдор». Долгое время он совмещал создание контента с удаленной работой в пивных компаниях, а бюджет семьи во многом держался на зарплате супруги . Она уже 15 лет является высококлассным специалистом по работе с аутичными детьми, занимаясь обучением педагогов и родителей .
Сегодня канал существует за счет поддержки сообщества на Patreon и Boosty. Армен принципиально отказывается от рекламных интеграций внутри выпусков, считая свои видео (например, об армянской литературе или Марселе Прусте) законченными произведениями искусства, которые нельзя прерывать . Однако рождение дочери и рост расходов могут заставить его пересмотреть этот подход в будущем .
С 2020 года семья живет в Варшаве. Эмиграция, начавшаяся еще в 2014 году из желания увидеть мир (ранее они жили в Черногории и Сербии), привела их в Польшу случайно — из-за ковидных ограничений, закрывших путь в Словению . Несмотря на то что переезд не был вызван прямым политическим преследованием (в отличие от судеб того же Франсуа Рабле, о котором заходила речь ранее), Армен отмечает, что политическая ситуация в России всегда была для него предметом серьезного беспокойства .
🧩 Джеймс Джойс: архитектура текста и трагедия непонятого гения 2:06:52
Разговор Юрия Дудя и Армена Захаряна неизбежно сворачивает к фигуре, ставшей центральной для канала «Армен и Фёдор», — к Джеймсу Джойсу. Для филолога роман «Улисс» (James Joyce, "Ulysses") — это не просто сложная книга, а «одна из самых важных в жизни» . На своём канале Захарян посвятил ей масштабный путеводитель из 22 видео, разбирая каждый из восемнадцати эпизодов отдельно . Этот проект стал для него своего рода миссией, ради которой, по его собственному признанию, канал и создавался .
«Улисс»: когда форма становится Богом 2:08:08
«Улисс» — главный пример того, как в литературе форма может полностью заместить собой содержание. Армен Захарян отмечает, что пересказ сюжета книги обычно вызывает разочарование: еврей средних лет Леопольд Блум ходит по Дублину один день . Однако Джойса не интересовал сюжет — он создавал структуру. Сложность чтения «Улисса» заключается в нашей привычке искать «про что книга», в то время как автор выстраивал сложнейшую систему смысловых соответствий .
Корни такого подхода Захарян видит в биографии писателя. Франц Кафка или Николай Гоголь работали с иными материями, но Джеймс Джойс был воспитан иезуитами (Jesuits) . Получив суровое католическое образование и глубоко изучив религиозные догматы, он со временем разочаровался в религии, но не отказался от её иерархичности. Джойс предложил собственную систему, где место Бога занял художник (artist) . Литература превратилась для него в духовную практику, в своего рода религиозное упражнение, требующее тотальной самоотдачи.
Даже величайшие умы того времени, такие как Эзра Паунд, признавались, что их «титанический мозг» требовал передышки хотя бы на один абзац при чтении этого романа . Джойс не просто «развлекался», усложняя текст. Он писал сложнейшие эпизоды, например 14-й и 15-й, находясь в тяжелейших условиях в Триесте в 1918 году :
- Жил в квартире по соседству с борделем ;
- Его дети спали на раскладушках;
- Сам он донашивал костюм брата и обувь сына из-за отсутствия денег .
Несмотря на герметичность, вокруг «Улисса» сложилось уникальное сообщество — «джойс-поле» (Joycefield), термин, введённый исследователем Сергеем Хоружим . Армен рассказывает, что это поле настолько магнетично, что преодолевает любые границы и даже ужасы войны. Одним из самых пронзительных моментов для него стало письмо от 16-летней девушки Русланы из Северодонецка, которая читала «Улисса» вместе с каналом «Армен и Фёдор», пока её город разрушали, а её дневник чтений и «личная Итака» не сгорели .
«Поминки по Финнегану»: лингвистический апокалипсис и крах пророка 2:18:20
Если «Улисс» — это прогулка по Дублину, то следующая и последняя книга Джойса, «Поминки по Финнегану» (Finnegans Wake), — это восхождение на недосягаемый пик. Джойс работал над ней почти двадцать лет . В то время как в 14-м эпизоде «Улисса» он фактически «завершил» историю английского языка, в «Поминках» он попытался «завершить» литературу как таковую .
Текст написан на изобретённом языке, где слова не имеют однозначного смысла, а представляют собой многослойные каламбуры. Армен цитирует перевод Андрея Рене, подчёркивая, что эту книгу невозможно перевести — её можно только воссоздать заново на другом языке . Название книги (Finnegans Wake) одновременно означает и «поминки», и «пробуждение», и «Финн снова» (Fin Again) — символ бесконечного цикла .
Захарян описывает трагический разрыв между восприятием Джойса и реальностью. Писатель был настолько погружён в свою систему, что верил: дети в Индии будут счастливы, увидев названия своих рек в его тексте . Однако в реальности книгу читали лишь единицы специалистов. Трагедия достигла пика в 1939 году :
- Джойс выпустил «Поминки по Финнегану» за несколько месяцев до начала Второй мировой войны;
- Он был шокирован отсутствием широкого резонанса ;
- В ответ на мировые новости он заявлял: «Оставьте в покое Польшу, читайте мою книгу!» .
Джойс искренне считал свою работу пророчеством (например, видел в Зимней войне СССР и Финляндии отсылку к своему названию — «Finn-egan») и злился, что люди ищут ответы не в его тексте, а в сводках новостей .
Конец жизни гения был печален: он покинул Париж, ослепший, с палкой и камнями в карманах для защиты от собак, и умер в Швейцарии, подавленный провалом своей главной работы . Ранее в разговоре они упоминали опыт провала Армена с его фильмом в Боснии, и он находит параллели в этой одержимости идеей, хотя и скромно замечает, что он «гораздо более приземлённый», чем Джойс .
Захарян сочувствует Джойсу, предполагая, что, если бы война началась чуть раньше и книга не вышла бы в 1939-м, писатель мог бы пережить этот личный кризис и увидеть, как его текст становится единственно возможной «поэзией после Освенцима» — когда человеческий язык разрушен до основания и остаются только обломки слов из «Поминок по Финнегану» .
😃 Конец молчания и власть смеха 2:31:11
Ответственность перед зрителем и выбор позиции 2:31:41
Долгое время Армен Захарян придерживался принципа осознанного дистанцирования от политической повестки, однако события 2022 года сделали молчание невозможным. Переломным моментом стала ответственность перед аудиторией, накопленной во время масштабного марафона по чтению «Улисса» Джеймса Джойса (о котором подробно шла речь в предыдущих главах) . Выяснилось, что от 20% до 30% участников проекта жили в Киеве, Харькове, Одессе и других городах Украины .
Для филолога вопрос высказывания стал вопросом этики: в ситуации, когда твои зрители находятся под обстрелами, тишина начинает восприниматься как предательство или трусость . Если при пяти тысячах подписчиков еще можно было оставаться в рамках «чистой литературы», то с ростом канала ответственность за молчание стала пропорциональна охвату . Ссылаясь на Аристотеля, заметившего, что «природа не терпит пустоты», Армен подчеркивает: когда происходит катастрофа — будь то события 2022 года или трагедия в Карабахе в 2023-м — зритель нуждается в слове поддержки . Отказ от высказывания в такие моменты наносит аудитории травму, и осознание этого заставило гостя выйти за пределы привычного филологического анализа в пространство гражданской позиции .
Опыт волонтерства: Варшавский вокзал и столкновение идентичностей 2:34:15
Слова о сопереживании подкреплялись действием: в начале полномасштабной войны Армен Захарян в течение полугода работал волонтером в Варшаве . Это была низовая инициатива, где поляки, украинцы, белорусы и русские объединились, чтобы встречать беженцев . Основным местом работы стал вокзал «Варшава-Западная» (Warszawa Zachodnia), куда прибывали люди из приграничного Пшемысля .
Этот опыт стал для героя испытанием его сложной идентичности. Он вспоминает, как в волонтерской среде было легко вычислить русских: на вопрос «откуда ты?» они часто отвечали уклончиво, упоминая годы жизни в Чехии или других странах . Армен же старался быть гибким в зависимости от того, кому помогал. Полякам он всегда открыто говорил о своем российском гражданстве, что встречало позитивную реакцию, хотя порой и приводило к неловким ситуациям. Так, одна полька, подвозившая украинскую семью, попыталась представить его как «хорошего русского, который помогает», что вызвало лишь ответную горечь и тяжесть у людей, потерявших дом .
В диалоге с украинцами Армена часто выручала его армянская идентичность . Когда языковой барьер или происхождение могли стать препятствием для доверия, он представлялся армянином, что снимало первичное напряжение . Гость вспоминает атмосферу тех месяцев на вокзалах как нечто сошедшее со страниц романов Ремарка: города, заполненные женщинами и детьми, стоящими у обменников, которые не принимают их валюту . В этой «человеческой каше» было не до попыток «выглядеть хорошим» — главной задачей было просто помочь конкретной семье найти нужную платформу или купить билет .
Диктатура подготовки: почему импровизация — это миф 2:40:32
Одной из самых интригующих черт интервью с Арменом Захаряном является его феноменальная эрудиция и способность цитировать классиков страницами. Однако сам герой решительно развенчивает миф о своей гениальной памяти или природной склонности к импровизации. «Я никогда не импровизирую», — утверждает он . Если Франц Кафка говорил, что всё созданное им — результат одиночества, то Армен называет своим главным инструментом тотальную подготовку .
Его философия базируется на фразе Марселя Пруста: «Вечер считается неудавшимся, если ты потратил на подготовку к нему меньше двух часов» . К любому выпуску или серьезному разговору Армен готовится минимум два месяца, постоянно ведя конспекты и обновляя в памяти базу цитат . Это не механическое зазубривание, а многолетняя работа с текстами: он ищет метафоры, выписывает важные мысли и постоянно возвращается к своим заметкам, чтобы в нужный момент они всплыли в сознании как органичная часть речи .
Даже в этом интервью, где темы не были известны заранее, Армен опирался на «багаж», который собирал десятилетиями . Он признается, что импровизация для него — это мучительный процесс: «Если бы у меня было хотя бы шесть минут на подготовку каждого ответа, они были бы гораздо лучше» . В этом подходе он видит сходство со своим кумиром, теннисистом Рафаэлем Надалем, чьим принципам следует: нельзя одновременно играть на US Open и ловить рыбу на Мальорке — нужно выбирать что-то одно и отдаваться этому полностью, пока есть страсть .
Смех как единственная подлинная власть 2:44:55
В финале беседы, отвечая на вопрос о мечтах, Армен Захарян цитирует немецкого гуманиста Ульриха фон Гуттена, который в 1518 году писал: «Варварство и невежество, вон отсюда!» . Несмотря на то что торжество гуманизма кажется утопией, Армен убежден: именно потому, что мы знаем, что это не произойдет, мы обязаны за это сражаться .
Главным же инструментом сопротивления тирании и догмам он называет смех. Ссылаясь на Горация, задававшего вопрос: «Что мешает говорить истину смеясь?», гость утверждает, что смех — это и есть истинная власть . Мировая история, по мысли Германа Гессе, редко ищет разумного или доброго, воспринимая такие периоды как досадные исключения . Смех становится единственным адекватным ответом на «кривляние жизни».
Армен напоминает о мысли Александра Герцена: человек не смеется в церкви, во дворце, на фронте или перед лицом начальства . Смех запрещен везде, где оберегается «монолитная истина», за которую требуют умирать или убивать других . В отличие от догм, смех никогда не сжигает людей на кострах и не создает инквизиций. Вслед за Владимиром Набоковым герой называет смех «случайной и заблудшей обезьянкой истины» — маленьким, подвижным существом, которое освобождает человека от готовности бояться . Именно эта способность посмеяться над варварством и собственной серьезностью и является, по мнению Захаряна, высшим проявлением человеческой свободы .
