В начале 2024 года российское общество столкнулось с чередой парадоксальных социально-политических феноменов — от массовой скорби по погибшему коту Твиксу до многометровых очередей за антивоенного кандидата Бориса Надеждина. В интервью каналу Forbes известный социолог Алексей Левинсон подробно разбирает текущее состояние массового сознания граждан РФ, объясняя скрытые механизмы общественной адаптации. Главный сюжет беседы строится вокруг глубокого психологического парадокса: изучении социума, которому объективно очень плохо, но который выстроил мощные защитные механизмы, позволяющие этого совершенно не чувствовать.
🐱 Феномен кота Твикса: безопасная эмпатия и суррогат гражданского общества 1:19
Трагическая гибель кота Твикса, выброшенного проводницей из поезда на мороз, вызвала масштабный резонанс, который на первый взгляд кажется несоразмерным на фоне ежедневных человеческих потерь. Алексей Левинсон выделяет две ключевые линии общественной реакции на это событие. Первая линия носит сугубо психологический характер: люди получили редкую возможность открыто выразить добрые чувства, эмпатию и симпатию без какого-либо политического риска. В условиях жестких внешних ограничений фигура несчастного животного стала безопасным пространством, где выражение эмоций гарантированно не повлечет за собой наказания со стороны государства. Однако оборотной стороной этой эмпатии стала легитимизированная агрессия в адрес проводницы, вылившаяся в сетевую травлю, напоминающую традиционный народный самосуд или психологию неуправляемой толпы.
Вторая линия реакции, по словам эксперта, указывает на латентное существование гражданских чувств. Мобилизация сотен и тысяч волонтеров, отправившихся на поиски кота, сопоставима с масштабными общественными реакциями прошлого, такими как тушение лесных пожаров или поисковые операции отряда «ЛизаАлерт». По мнению социолога, гражданское общество в России возникает спорадически, вспыхивая в ответ на конкретные триггеры, но пока не способно институционализироваться в устойчивые структуры. Подобные вспышки активности отражают неосознанное стремление граждан уйти из-под тотального государственного контроля в неподконтрольную зону чистых человеческих отношений. Всплеск эмоций вокруг судьбы одного животного стал возможен именно потому, что в обществе происходит огромная скрытая драма, говорить о которой открыто люди не могут или не находят в себе сил.
🪖 Почему для россиян происходящее — «не война» 9:36
Отсутствие массовой эмпатии к реальной военной драме обусловлено не просто жестокостью населения или влиянием цензуры, считает Алексей Левинсон. В коллективной памяти жителей Российской Федерации понятие «война» прочно ассоциируется исключительно с событиями 1941–1945 годов, образ которых сформирован советским кинематографом: тотальными разрушениями, руинами и миллионами беженцев. Поскольку на большей части внутренней территории России визуальные атрибуты катастрофы отсутствуют (если не считать отдельные приграничные районы), обывательское сознание отказывается идентифицировать текущие события как полноценную войну.
Социолог подчеркивает важный психологический водораздел в народном восприятии:
- Страх перед истинной войной: Настоящей тотальной войны общество панически боится.
- Спокойствие перед «операцией»: Текущий конфликт воспринимается как нечто далекое, локальное и не несущее непосредственной экзистенциальной угрозы внутренней России.
Официальный термин «специальная военная операция» находит живой отклик в массовом сознании, поскольку совпадает с желанием граждан отгородиться от травмирующей реальности. Большинство россиян понимает, что где-то происходят боевые действия и гибнут люди, но эта мысль вытесняется на периферию сознания, подобно знанию о собственной смертности. Как отмечает Левинсон, бытовое нежелание видеть трагедию формирует пассивную позицию: люди могут хотеть завершения конфликта из соображений комфорта, но не переживают его как глубокую личную драму.
🧬 «Свои против чужих»: архаика как основа государственной конструкции 12:42
Анализируя текущие социальные координаты, ведущий Антон Желнов ссылается на концепцию экономиста Александра Аузана о «бондинге» (формировании закрытого социального капитала для войны по принципу «свои против чужих») и «бриджинге» (открытом социальном капитале). Алексей Левинсон соглашается, что деление на своих и чужих стало доминирующим принципом интеграции в современном российском обществе. Яркой культурной иллюстрацией этого феномена стал успех сериала «Слово пацана. Кровь на асфальте», который наглядно демонстрирует устройство уличных подростковых группировок. Важнейший маркер таких сообществ — жесткая внутренняя иерархия и агрессивное противостояние внешнему миру исключительно по территориальному или клановому принцику, без какой-либо глубокой рациональной аргументации.
По оценке социолога, данный механизм представляет собой перенос архаических способов племенной организации в условия современного государства. Тот же базовый принцип «своих не бросаем» активно транслируется высшим политическим руководством страны. Собеседники отмечают, что Владимир Путин, по собственным воспоминаниям, провел юность в ленинградской дворовой среде, привившей ему логику «шпаны» — необходимость жесткой консолидации внутри закрытой группы. Контраргумент сторонников действующей власти известен: данный лозунг воспринимается ими как проявление государственной солидарности и защиты сограждан, однако Левинсон видит в этом иные системные издержки:
- Разрушаются универсальные правовые нормы и сквозные законы.
- Теряется имперский космополитизм, исторически присущий России как бескрайней державе.
- Общество замыкается в логике малых изолированных групп, удобных лишь для прямого ручного управления.
📉 От самостоятельной личности к «маленькому человеку» 20:07
Нынешний виток вынужденного коллективизма возник в российском обществе не одномоментно, а формировался пошагово. Алексей Левинсон вспоминает эпоху Перестройки и экономических реформ начала 1990-х годов как уникальный период зарождения по-настоящему самостоятельной, независимой от государства личности. Социологические исследования тех лет фиксировали формирование людей, готовых брать ответственность за свою жизнь и выстраивать собственное дело на фоне крушения старой советской системы. Когда привычные заводы закрывались, а государственная опека и профсоюзная забота уходили в прошлое, гражданам приходилось выживать своими силами.
В стране начался бум частной инициативы: люди уезжали в Турцию и Китай, привозили товары на продажу, организовывали первые коммерческие предприятия. Как отмечает социолог, тогда появился даже феномен четырнадцатилетних бизнесменов — подрастающее поколение поверило, что способно самостоятельно влиять на свою судьбу. В обществе сформировался и стал доминирующим привлекательный идеал независимого, свободного человека, который мог прямо сказать государству: «Отойдите и знайте свое место, я буду делать то, что мне нужно».
Однако эта масштабная социальная трансформация захлебнулась. По мнению Левинсона, ключевую деструктивную роль в этом процессе сыграл специфический характер крупного российского капитала. В России практически не было классических биографий крупных капиталистов, прошедших путь от чистильщика сапог до миллионера. Крупный бизнес формировался иными путями и оказался крайне хищным, постепенно поглощая среднее предпринимательство и уничтожая мелких собственников. В отличие от американских гигантов (например, корпорации Lockheed), которые окружены тысячами мелких независимых частных компаний, поставляющих отдельные детали, российские корпорации стремились забрать все функции внутрь себя.
В результате интеграции крупного бизнеса с государственными структурами внутри корпораций воссоздалась жесткая чиновничья дисциплина и этика, практически неотличимая от министерской. Средние и мелкие предприниматели осознали свою тотальную уязвимость: они поняли, что «придут два мента — и бизнеса нет», что гораздо опаснее рэкетиров из 1990-х. Это вынудило многих эвакуировать капиталы на Кипр и лишило Россию шанса на формирование сильной, независимой буржуазии.
В итоге, как констатирует исследователь, произошел глубокий психологический откат внутри одного и того же поколения, заставшего правление Владимира Путина. Идеал свободной личности сменился классическим советским архетипом «маленького человека». Не имея возможности опираться на независимые экономические институты, граждане компенсируют личную беззащитность слиянием с величием государства: «Я маленький человек, но у меня есть огромная великая страна и великое государство».
Дальнейшее подавление гражданской активности происводило через последовательное расширение репрессивных практик, когда после протестов на Болотной площади 2012 года точечные административные задержания и «маленькие репрессии», ставшие частью московского быта, постепенно переросли в многолетние тюремные сроки по «Болотному делу», окончательно зацементировав общественное пространство. Опыт соседней Беларуси наглядно продемонстрировал российскому обществу, что даже высокоорганизованный и максимально массовый протест может быть полностью подавлен грубой силой.
🎭 Дилемма Пугачёвой и природа «электронного тоталитаризма» 28:16
Касаясь темы уехавших из страны деятелей культуры, Антон Желнов задается вопросом, почему государственные институты оказались для россиян ближе и «народнее», чем кумиры прошлых десятилетий вроде Аллы Пугачевой, Земфиры или группы «Машина времени». Алексей Левинсон объясняет этот феномен нежеланием людей совершать тяжелый ценностный выбор, который всегда является для человеческой психики глубочайшим стрессом. В обычных условиях люди следуют ценностям автоматически, не задумываясь, подобно использованию грамматики родного языка. Дилемма возникает лишь в критические моменты, например, когда нужно выбирать между отводом ребенка в детский сад и уходом за больной матерью.
Публичный демарш Аллы Пугачевой, потребовавшей признать себя иностранным агентом вслед за мужем Максимом Галкиным, создал для миллионов граждан колоссальный психологический дискомфорт, разрувив удобную модель одновременной любви к эстрадной диве и к действующему политическому руководству. Столкнувшись с необходимостью сложного выбора, массовое сознание предпочло подчиниться официальной директиве властей и объявить артистов «предателями», чтобы вернуть себе душевное спокойствие и избежать когнитивного диссонанса.
Современная Россия стремительно движется к тоталитарной модели устройства, констатирует социолог. При этом тоталитаризм держится не только на репрессиях верховной власти, но и на готовности самого общества поддерживать тотальную унификацию по формуле «все хотят, чтобы все были как все». Включаются мощные механизмы низового социального контроля, главным симптомом которых становится всплеск добровольных доносов. Обычные граждане, соседи и коллеги, не имеющие официальных полномочий, добровольно берут на себя функции сыска и подготовки репрессий, фиксируя, кто с кем разговаривает и что говорит. В демократическом обществе такое поведение считается неприличным, но автократические режимы способны вывернуть общество наизнанку, поощряя подобные девиации ради упрощения системы управления.
В качестве технологической базы для контроля за населением Россия активно перенимает опыт Китая с его моделью «электронного тоталитаризма». По оценке эксперта, первые успешные заимствования китайских цифровых практик слежки за гражданами были проведены под благовидным предлогом контроля за перемещениями в период пандемии COVID-19, после чего их стали использовать для отслеживания общественно-политического поведения населения. Хотя официальные ведомства позиционируют развитие цифровых систем исключительно как элемент общественной безопасности и технологической модернизации (данный контраргумент широко известен), Левинсон трактует этот процесс в категориях формирования тотального цифрового контроля.
⏳ Истощение ресурсов и неизбежность «нового маятника» 36:24
Говоря о возможных прогнозах и путях выхода из тоталитарного тупика, Алексей Левинсон цитирует метафору писателя Фазиля Искандера о кролике, который знает, что «буря все равно придет». Социолог утверждает, что существование подобных режимов подчинено строгим объективным закономерностям. Системы вроде современной Беларуси или Венесуэлы непрерывно расточают ограниченный общественный ресурс, направляя колоссальные средства на содержание армии, полиции и непроизводительные военные расходы. Населению при этом достается все меньше.
Какое-то время государство способно функционировать в режиме нищей страны, поскольку управлять бедным населением гораздо проще, чем богатым. Однако рано или поздно наступает момент, когда ресурс полностью исчерпывается, деньги заканчиваются, и лозунг «держитесь» обращать уже некому. Именно в этот переломный момент неизбежно наступает час частной инициативы. Люди, ведомые чувством отчаяния и необходимостью элементарно купить ребенку ботинки для школы, начинают самостоятельно спасать себя и страну: налаживают челночную торговлю кроссовками, выращивают картошку на огородах, открывают альтернативные школы для детей или изобретают методы ускоренного выращивания продуктов.
По мнению социолога, этот экономический и социальный маятник, качнувшись до упора вправо, обязательно качнется влево, запустив аналог «новой перестройки». Огромный предпринимательский и креативный потенциал в России сохраняется: часть деловых людей не уехала, а уехавшие захотят вернуться ради высокой нормы прибыли и свободы действий, как только система рухнет под тяжестью собственной неэффективности.
📊 Парадоксы массового сознания: опросы Левада-Центра 42:26
Алексей Левинсон приводит уникальные данные исследования «Левада-Центра», проводящегося методом личных интервью на дому у респондентов, что гарантирует высокую степень верификации данных. Опросы демонстрируют поразительную парадоксальность и эклектичность мышления современного российского обывателя, в чьей голове одновременно уживаются диаметрально противоположные установки. В рамках одного и того же тридцатиминутного интервью один и тот же человек дает следующие ответы:
- 82% опрошенных заявляют об одобрении деятельности Владимира Путина на посту президента.
- Около 70% респондентов декларируют личную поддержку действий Вооруженных сил РФ.
- 50% (пять из десяти) участников того же опроса высказываются за немедленный переход к мирным переговорам.
- Около 70% опрошенных выражают готовность горячо одобрить решение президента, если он объявит об остановке вооруженного конфликта в течение ближайшей недели.
Такие показатели свидетельствуют о том, что российское общество на самом деле не милитаризировано до глубины души, считает социолог. Граждане приняли официальную трактовку событий как «вечной геополитической битвы с Западом», в которой Россия уже «выстояла перед лицом мирового зла». Раз мы выстояли и не отступили, значит, промежуточная цель обывателем считается достигнутой, и общество готово к фиксации результатов на текущем рубеже без дальнейшего кровопролития.
При этом само общество не является субъектом принятия решений: воинственные или миролюбивые импульсы полностью зависят от того, в какую сторону государственные медиа повернут символический ментальный «тумблер». В данный исторический момент обстоятельства мобилизуют в людях пассивность и отказ от самостоятельного мышления по принципу «за нас все решат вожди». Именно этот дуализм позволяет человеку искренне оплакивать замерзшего в поезде котенка и одновременно абстрагироваться от мыслей о тысячах солдат, лежащих в промерзших окопах при двадцатиградусном морозе.
Социолог также указывает на высокую динамику рейтингов. В ноябре 2021 года рейтинг одобрения Путина находился вблизи исторического минимума на уровне 62%. Однако к концу февраля 2022 года он мгновенно подскочил до 83%. Аналогичный скачок фиксировался в 2013–2014 годах, когда после присоединения Крыма рейтинг взлетел до 88–89%. Это говорит о наличии мобильного тридцатипроцентного блока граждан, который в рутинное время выражает недовольство, но мгновенно консолидируется вокруг фигуры лидера в моменты крупных геополитических кризисов. В «тучные годы» человеческая инициатива, освобожденная гайдаровскими реформами, создавала прибавочный продукт и вела страну к экономическому процветанию без агрессивного деления на фракции.
📝 Очереди за Надеждина: легализованный протест 1:05:20
Одним из самых ярких и неожиданных явлений начала 2024 года стали многометровые очереди граждан, выстроившиеся в двадцатиградусный мороз, чтобы оставить подпись за выдвижение альтернативного кандидата Бориса Надеждина. Поскольку исследования «Левада-Центра» имеют месячный шаг, социологи не успели зафиксировать этот феномен в регулярных опросах, однако Алексей Левинсон напрямую связывает его с феноменом кота Твикса. В обоих случаях произошел внезапный выплеск накопившейся низовой народной инициативы, не санкционированной властями.
Несмотря на то, что в масштабах 100-миллионной электоральной массы России 300 тысяч человек, оставивших подписи, составляют незначительную долю, социолог называет происходящее уникальным событием. Подобного открытого и массового выражения альтернативной гражданской позиции в России не наблюдалось со времен зимних протестов 2011–2012 годов. Очереди превратились в легализованную и относительно безопасную форму уличного протеста.
Люди, шедшие туда, прекрасно понимали риски, оставляя свои полные паспортные данные и адреса проживания, что полностью опровергает миф о тотальном, парализующем страхе перед социологическими опросами. Очереди наглядно продемонстрировали наличие в стране прослойки граждан, желающих коренного изменения текущего политического курса.
🩺 «Интересный случай»: социология замерзающего общества 1:10:06
Отвечая на финальный вопрос Антона Желнова об особенностях нынешней исторической эпохи, Алексей Левинсон делится глубоко личной профессиональной драмой. Работая в одном научном коллективе (сначала ВЦИОМ, затем «Левада-Центр») с 1988 года, он застал времена Перестройки, когда социологи фиксировали колоссальное общественное обновление. Тогда, выступая на международных площадках, ученый испытывал искреннюю гордость за свою страну и открывающиеся перед ней демократические горизонты.
Сегодня мировой и внутренний спрос на экспертное социологическое знание снова бьет рекорды, однако характер этого интереса радикально изменился. По словам Левинсона, сейчас социологам приходится беспристрастно анализировать процессы, от которых «в душе становится холодно и ужасно». Возникает трагическая профессиональная закономерность: чем хуже идут дела в государстве, тем выше востребованность социологических объяснений со стороны напуганных людей, жаждущих узнать, когда все это закончится.
Проводя аналогию с медицинской практикой, Левинсон отмечает, что фраза врача «у меня очень интересный клинический случай» всегда означает, что на операционном столе лежит пациент, испытывающий тяжелые мучения. В аналогичной роли бесстрастных исследователей тяжелой болезни сегодня выступают независимые российские социологи, чей главный вывод звучит как суровый диагноз: «Мы изучаем общество, которому сейчас очень плохо и которое этого совершенно не чувствует».
