В рамках проекта «ещёнепознер» состоялся подробный аналитический разговор с философом и политологом Александром Дугиным, посвящённый метафизическим основаниям политики, культуры и человеческого бытия. Собеседники подробно разобрали эволюцию русской и европейской мысли через призму философии Мартина Хайдеггера, личные воспоминания гостя об андеграунде 1980–1990-х годов и знаковые фигуры ушедшей эпохи. В центре дискуссии — неизбежное столкновение идеологий, природа истинной верности своим убеждениям и деградация смыслов в современном мире.
🏛️ Понятие политического: неизбежный конфликт идеологий и этика жертвы 1:01
Традиционное противопоставление «либерал — патриот» часто вызывает дискуссии в публичном пространстве. По мнению Александра Дугина, последовательный либерализм и патриотизм находятся в состоянии неустранимого идеологического конфликта.
Философ утверждает, что либерал признаёт исключительно одну идентичность человека — индивидуальную, превращая индивида в главного актора экономики, политики и культуры. В свою очередь, патриот, с точки зрения гостя, видит над индивидуальными ценностями нечто большее — коллективную идентичность, выраженную в форме нации, класса или государства.
Александр Дугин подчёркивает, что идеи Адама Смита изначально связывали либерализм с космополитизмом и открытым мировым рынком, минуя национальные границы. При этом в истории культуры возможны исключения, когда творец субъективно позиционирует себя как либерал, но создаёт глубоко национальное искусство. В качестве примера гость приводит Ивана Тургенева, который, будучи создателем подлинно русской прозы, для Фёдора Достоевского оставался синонимом космополитичного русского либерализма.
Опираясь на античную традицию, Александр Дугин отвергает тезис о том, что современного человека ослепляет избыток политики. Как заявляет философ, человек по своей природе является «политическим животным» (zoon politikon), где само понятие живого существа (zoon) неразрывно связано со способностью и обязанностью участвовать в политической жизни общества.
Гость напоминает, что для Аристотеля политика выступала прямым подразделом этики, то есть практическим применением моральных принципов различения добра и зла в социальной жизни. Ключевым критерием подлинности политического действия Александр Дугин считает готовность человека идти до конца и платить жизнью за свои убеждения.
Согласно его концепции, подлинная политика не существует без экзистенциальной готовности умирать и убивать ради высших идеалов, подобно воинам христианской Руси или Византии, которые вели наступательные и оборонительные походы ради защиты своего общества.
В противовес этому, современные публичные фигуры, легко меняющие комсомольскую риторику на либеральную или умеренно-патриотическую, с точки зрения философа, представляют собой лишь «постполитическое отребье», лишённое подлинного зон-политического измерения.
Философ приводит в пример события 1993 года в России, трактуя расстрел Белого дома как жестокий, но подлинно политический акт со стороны либеральных сил, принявших решение стрелять в оппонентов, в то время как защитники парламента проявили фатальную пацифистскую нерешительность.
📉 Утрата логоса: трагедия постполитического существования 14:52
Утрату способности к глубокому мышлению и созерцанию Александр Дугин связывает с деградацией человеческой природы. По словам философа, потеря логоса — внутреннего ума и способности к интеллектуальному созерцанию идей — ведёт к тотальному расчеловечиванию общества.
Живя в современном мире «недополитики» и «недологоса», люди не превращаются в органичных животных, а оказываются в гораздо худшем, извращённом состоянии. Философ убеждён, что животные, не пережившие грехопадения, представляют собой цельные, гармоничные и образцовые существа золотого века.
Напротив, люди, добровольно отказавшиеся от интеллектуального и духовного достоинства ради бытового комфорта, вызывают у гостя лишь глубокое чувство тревоги и жалости. Это состояние деградации Александр Дугин описывает не как банальную скуку, а как специфическое экзистенциальное испытание для мыслящего духа.
🎨 Эстетика страдания: от Ван Гога к апокалипсису модернизма 19:30
Важнейшие эстетические потрясения Александра Дугина укоренены в его детских и юношеских переживаниях. Одним из первых сильных впечатлений в школьные годы для него стало знакомство с творчеством Винсента Ван Гога. Философ отмечает, что его поразила невероятная искренность и «ангелическая» природа художника, пожертвовавшего собой ради искусства.
Позже аналогичное потрясение у него вызвала картина Павла Филонова «Пир королей», которую гость интерпретирует как грандиозную философскую программу человеческой судьбы в условиях тотального распада и разложения старого мира. Александр Дугин заявляет, что подлинный творец — поэт, художник или мыслитель — всегда оплачивает свою гениальность страданиями и жертвует личным благополучием ради раскрытия фундаментальных истин бытия.
Анализируя историю искусства последних двух столетий, Александр Дугин выделяет рубеж XIX и XX веков как период радикальной смены культурных парадигм. Наиболее ценным для себя философ называет модернизм, сумевший вскрыть катастрофическое и апокалиптическое содержание эпохи.
Бездны человеческого сознания, ранее завуалированные классицизмом, в полной мере разверзлись в экспрессионизме, сюрреализме и абстрактном искусстве. По оценке гостя, это было пронзительное «ощущение конца», где распавшийся изнутри человек столкнулся с пугающими неведомыми сущностями.
Однако в дальнейшем, как утверждает философ, трагическое «несчастное сознание» эпохи угасания Запада было поставлено буржуазной культурой на поток и превращено в массовую убаюкивающую колыбельную. Размышляя о связи финала истории с её истоками, Александр Дугин обращается к наследию Мартина Хайдеггера. Философ подчёркивает, что острота конца немыслима без осознания абсолютного величия начала.
Взаимосвязь эсхатологии и первоистоков демонстрирует, что любой завершившийся финал неизбежно подготавливает почву для нового, героического и жертвенного старта. С точки зрения Александра Дугина, вся человеческая цивилизация циклически начинается и завершается сакральной жертвой.
🇩🇪 Философия Хайдеггера и консервативная революция 31:02
Мартин Хайдеггер предстаёт в рассуждениях Александра Дугина не только как титан мысли, но и как величайший поэт языка. Философ вспоминает свою встречу во Фрайбурге с немецким издателем Хайдеггера, который показал ему редкие стихотворные произведения мыслителя. По мнению Дугина, вершины философии и поэзии соприкасаются друг с другом так, что увидеть одного мастера можно лишь поднявшись на пик другого.
Гость разделяет хайдеггеровское убеждение в существовании лишь двух истинных языков философии: древнегреческого как языка «начала» западной культуры и немецкого как языка её «конца». Любые попытки перевода хайдеггеровских категорий вне филологического контекста, по словам Дугина, бесперспективны. К примеру, знаменитый термин Geworfenheit (заброшенность) философ напрямую связывает с греческим понятием hypokeimenon (подлежащее), доказывая глубокую поэтическую укоренённость строгих метафизических концептов.
Затрагивая тему политического выбора Хайдеггера, Александр Дугин предлагает собственную онтологическую трактовку его связей с Третьим рейхом. Философ утверждает, что глубокая критика национал-социализма, содержащаяся в «Чёрных тетрадях» Хайдеггера, велась не с либеральных или коммунистических позиций, а с позиций традиционализма. Именно из этой правой консервативной оппозиции гитлеровскому режиму, по мнению Дугина, логически выросла его собственная концепция — «Четвёртая политическая теория».
В качестве примера идеологического противостояния в современной Европе Александр Дугин упоминает свои дебаты в Амстердаме с французским философом Бернаром-Анри Леви, приуроченные к столетию романа Томаса Манна «Волшебная гора». Для Леви поздний Томас Манн служит эталоном либерального космополитизма, в то время как Дугин видит в авторе одного из родоначальников немецкой «консервативной революции».
Философ настаивает, что истинная этика заставляет мыслителя сохранять верность своим ценностям даже тогда, когда они оказываются гонимыми и растоптанными большинством. Пример такого мужественного стоицизма гость видит в послевоенном молчании Хайдеггера, отказавшегося от конъюнктурного «перевоспитания», в отличие от многих бывших сторонников режима, мгновенно ставших образцовыми либералами.
✊ Верность убеждениям как высшая мера достоинства 39:43
Критерием подлинного человеческого достоинства Александр Дугин называет абсолютную преданность выбранной идее до самого конца. Философ выражает уважение к фигурам, оказавшимся верными советской идее до последнего вздоха, упоминая трагический финал жизни маршала Сергея Ахромеева. По словам гостя, его глубоко поразило малодушие советской номенклатуры и идеологов, которые без какого-либо внутреннего перерождения легко «сдали» своё государство ради личных привилегий в новой системе.
При этом сам Дугин подчёркивает, что сформировался в жёстко антисоветской парадигме традиционализма Рене Генона. Тем не менее, он защищал гибнущий СССР, воспринимая его как временное историческое наименование Российской Империи, за ошибки которой народу ещё предстояло расплатиться.
В подтверждение своего тезиса о ценности идеологической последовательности Александр Дугин приводит парадоксальный пример из противоположного лагеря. Философ заявляет, что испытывает глубокое уважение к личности радикального либерала Валерии Новодворской. Несмотря на категорическое неприятие её русофобских и ультралиберальных взглядов, гость считает её образцом мужества и цельности.
По мнению Дугина, Новодворская была абсолютно последовательна: она открыто признавала, что русские люди неспособны к либерализму, и оставалась верна своим убеждениям как в советских тюрьмах, так и во время поддержки расстрела парламента в 1993 году. Преданность идее, стоившая Новодворской здоровья и жизни, с точки зрения философа, резко выделяет её на фоне трусливой и конформистской политической среды.
🧠 Политический модерн и грех «гибриса» 45:50
Обсуждая книгу покойного философа Валерия Подороги «Освенцим и Гулаг: Абсолютное зло», Александр Дугин подвергает её концепцию критическому переосмыслению. Подорога утверждал, что феномены Гулага и Освенцима представляют собой примеры немыслимого, абсолютного зла, не поддающегося полному рациональному осмыслению. Александр Дугин считает такую позицию однобокой и типично либеральной.
Философ предлагает расширить этот список, включив в него тотальное истребление коренного населения Америки с помощью заражения чёрной оспой, трансатлантическое рабство, а также атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, совершённые странами Запада.
Для объяснения природы этих преступлений Александр Дугин привлекает древнегреческий термин «гибрис» (hybris). У греков это понятие означало гордыню и трансгрессивную ярость воина, преступающую сакральные рамки — когда поверженного врага не просто убивают в бою, а подвергают глумлению, истязаниям и осквернению. Древний мир верил, что боги неминуемо покарают любой род, совершивший гибрис.
Перенося эту категорию на современность, Александр Дугин утверждает, что Гулаг, Хиросима и Освенцим — это прямое проявление гибриса безжизненного, сверхрационального политического модерна. На этом основании философ делает радикальный вывод: все три главные идеологии Нового времени — либерализм, коммунизм и нацизм — в самой своей основе глубоко преступны.
🔮 Южинский кружок: мистическая геометрия пустоты 49:49
Формирование интеллектуального фундамента Александра Дугина произошло вне официальных советских институтов. Философ вспоминает, что в возрасте 17–18 лет познакомился с Сергеем Жигалкиным, через которого вошёл в легендарное подпольное сообщество, известное как «Южинский кружок». В этот круг интеллектуалов, мистиков и художников входили Юрий Мамлеев, Евгений Головин, Гейдар Джемаль, Игорь Дудинский и Юрий Стефанов.
Характеризуя своё внутреннее состояние в тот период, Александр Дугин использует метафору «уникальной пустоты». У него не было готового багажа знаний, но сама конфигурация его духовных поисков напоминала ножны, созданные строго под один конкретный клинок — философию традиционализма. Когда этот ментальный клинок совпал с формой его внутренней пустоты, все элементы картины мира мгновенно встали на свои места.
Освоение запрещённых текстов требовало от участников кружка невероятной изобретательности и упорства. Александр Дугин признаётся, что использовал чужой читательский билет с переклеенной фотографией, чтобы проникнуть в закрытые фонды Ленинской библиотеки. Не зная на тот момент немецкого языка, он самостоятельно выучил его исключительно ради того, чтобы в подлиннике прочесть случайно уцелевший там трактат Хайдеггера.
Книги религиозного философа Павел Флоренского, в частности «Столп и утверждение истины», передавались из рук в руки на тончайшей папиросной бумаге самиздата. Этот интеллектуальный прорыв гость описывает не как постепенное накопление эрудиции, а как гераклитовский экзистенциальный скачок из полного неведения к тотальному знанию всего и сразу. Александр Дугин подчёркивает, что его напряжённый внутренний диалог с покойными соратниками — Гейдаром Джемалем и Юрием Мамлеевым — продолжается в его сознании и по сей день.
🎸 Контркультура 90-х: Курёхин, Летов и раскол НБП 56:36
Эпоха 1990-х годов стала для Александра Дугина периодом бурной политической и контркультурной активности. Философ делится ярким воспоминанием о том, как совместно с Эдуардом Лимоновым они получили в распоряжение подвальное помещение на Фрунзенской набережной от московского мэра Юрия Лужкова. Написанное в ультимативном стиле Егора Летова письмо содержало прямую угрозу снести городские овощные базы в случае отказа.
Лужков, удивлённый наглостью и скромностью запросов «дикарей», выделил им подвал под зданием действующего отделения милиции. Это место превратилось в штаб-квартиру партии, где собирались панки, анархисты, а также известная певица Наталья Медведева.
В этот подвал без какого-либо приглашения пришёл легендарный музыкант и шоумен Сергей Курёхин, заявивший о желании дружить и сотрудничать. Александр Дугин развенчивает поверхностный образ Курёхина как исключительно легковесного медиа-провокатора. Философ утверждает, что создатель «Поп-механики» был глубочайшим, феноменально начитанным интеллектуалом, с которым они часами обсуждали гностицизм, философию и судьбы европейского искусства.
Их совместные перформансы, включая комментирование предвыборных кампаний на телевидении в масках египетских богов Анубиса и Тота, гость называет единственными рациональными актами в безумии тогдашней политики. Скоропостижную смерть Курёхина на самом взлёте творческих сил Дугин переживал тяжелее всего.
Не менее сложной фигурой в этом кругу был лидер «Гражданской обороны» Егор Летов. По словам Александра Дугина, Летов являл собой классическое воплощение оскар-уайльдовского парадокса о хорошем художнике, который отдает весь свой гений творчеству, оставаясь в повседневной жизни тихим, скромным и даже скучноватым сибирским старичком. Внутрипартийный быт сопровождался курьёзными конфликтами: Летов смертельно обиделся на Лимонова за то, что тот выдал ему партбилет под номером 4, вручив номер 3 своему водителю.
Неизбежный раскол между Александром Дугиным и Эдуардом Лимоновым был предопределён фундаментальным расхождением в понимании целей их движения.
Причины раскола заключались в следующем:
- Позиция Александра Дугина: он стремился создать элитарный интеллектуальный и духовно-культурный центр для концептуальной реконструкции русского патриотизма и противодействия либерализации молодёжи.
- Позиция Эдуарда Лимонова: он относился к идеологиям сугубо инструментально ради создания яркой личной биографии, эпатажа и превращения партии в радикальную «политическую качалку» с прямыми уличными действиями бритоголовых активистов.
В итоге в 1996 году их пути окончательно разошлись, когда Дугин предпочёл углубиться в академическую и метафизическую работу со старообрядцами и философами.
👁️ Пророчество о полковнике и мистический реализм петербургской политики 1:19:29
Политическая атмосфера Санкт-Петербурга 1990-х годов, по мнению Александра Дугина, обладала уникальной спецификой, где либерализм и патриотизм причудливо переплетались, не находясь в жесткой идеологической оппозиции. Философ пересказывает знаковую историю, услышанную им от художницы Зинаиды Сотиной, супруги режиссёра Сергея Дебижева.
Сотина, регулярно рисовавшая портреты мэра Анатолия Собчака, однажды в 1995 году заявила в кругу искушённых интеллектуалов, что истинным патриотом среди питерских чиновников является незаметный тогда помощник мэра Владимир Путин. Свои выводы художница основывала на интуитивном эстетическом наблюдении: всякий раз, когда Путин поднимал рюмку и произносил тост за Россию, у него безмолвно начинали ходить желваки, выдавая колоссальное внутреннее напряжение.
Этот эпизод Александр Дугин увязывает с фигурой французского писателя-традиционалиста румынского происхождения Жана Парвулеско (Jean Parvulesco). Встретившись с ним во Франции в 1989 году, Дугин обрёл в его лице единственного подлинного единомышленника среди европейских интеллектуалов.
Гость подтверждает подлинность удивительного пророчества, опубликованного Парвулеско в малотиражных итальянских журналах ещё в конце 1970-х годов. Французский традиционалист предсказал, что после неизбежного краха Советского Союза и последующего периода тотального хаоса в недрах спецслужб созреет фигура полковника, который железной рукой спасёт страну от гибели. Философ иронично замечает, что обывателям реальность Парвулеско кажется выдумкой, однако именно его эсхатологическая точность доказывает правоту мистического реализма.
📻 Поп-культура как эсхатологический знак: от минимализма к пылесосам 1:23:35
Современное состояние массовой культуры Александр Дугин оценивает как фазу финальной минимизации и фрагментации смыслов. Комментируя популярные тексты молодёжных песен, философ заявляет, что бессмысленный рефрен «ла-ла-ла» идеально отражает дух времени. По мнению гостя, человечество переходит в стадию, где классический связный язык становится обременительным излишеством, а любые попытки «умничать» в чатах выглядят нелепо.
Музыкальные проекты вроде группы Little Big, собирающие миллионы просмотров благодаря механическим, уродливым телесным движениям и звуковым повторам, с точки зрения Дугина, создают гипнотический эффект, ориентированный на уровень домашних животных или автоматических пылесосов. Философ с иронией констатирует, что подобное творчество идеально подходит для синхронизации с работой робота-пылесоса «Джорджика», представляя собой уже не человеческую культуру, а «музыку для бытовой техники».
В противоположность современному цифровому минимализму, эстрада 1990-х годов видится Александру Дугину наполненной остаточными призраками метафизических смыслов. В песнях Татьяны Булановой или Кати Лель, а также в классических хитах Михаила Боярского философ усматривает глубокие эсхатологические возгласы рушащегося старого мира. В качестве примера парадоксального гностицизма гость приводит советские и постсоветские эстрадные формулы вроде «жить надо непременно плохо», которые через нагнетение парадоксов в итоге трансформируются в фундаментальное утверждение жизни.
Завершая масштабную философскую дискуссию, Александр Дугин отвечает на вопрос о природе бытия после физической смерти человека. Апеллируя к древнегреческому мыслителю Гераклиту, философ утверждает, что после смерти «мы все удивимся», причём этот опыт будет абсолютно индивидуальным для каждого.
Для одних смерть станет окончательным крахом, для других — захватывающим взлётом или страшным падением. Ссылаясь на слова апостола Павла «не все мы умрём, но все измéнимся», Александр Дугин подчёркивает, что смерть является грандиозной, многообразной и живой вселенной, контраст с которой только и позволяет человеку по-настоящему ощутить полноту земной жизни.
