В новом выпуске проекта «Conversations with Tyler» ведущий Тайлер Коуэн беседует с историком и известной писательницей Адой Палмер. В центре дискуссии — неожиданные парадоксы эпохи Возрождения, скрытые механизмы работы европейской цензуры и Инквизиции, а также социокультурные причины низкого статуса научной фантастики в современном мире. Собеседники подробно разбирают, почему технологический прогресс часто ухудшает качество жизни обычного человека и как высокая культура становится главным геополитическим щитом для слабых государств.
💀 Парадокс Возрождения: почему прогресс сделал жизнь опаснее 1:25
В массовой культуре принято считать эпоху Возрождения золотым веком гуманизма и процветания, однако Ада Палмер предлагает контринтуитивный взгляд: во многих отношениях жизнь в Западной и Южной Европе после 1400 года стала заметно опаснее и тяжелее, чем в Средневековье. Главной причиной этого парадокса, по мнению историка, стал сам экономический и технологический прогресс.
Палмер выделяет несколько ключевых факторов ухудшения условий жизни в ренессансной Европе:
- Всплеск детской смертности: После пандемии Черной смерти экономика восстановилась, объемы торговли выросли, а купцы начали путешествовать на гораздо большие расстояния. Это привело к стремительной циркуляции новых инфекций, из-за чего смертность среди детей в возрасте от 2 до 12 лет резко подскочила.
- Убийственная урбанизация: Концентрация населения вокруг новых мануфактур (например, суконной промышленности) создала идеальные условия для эпидемий, со сопоставимым с промышленным веком уровнем плотности населения.
- Смертоносная централизация власти: Процесс постепенного усиления монархий позволил правителям гораздо эффективнее собирать налоги с периферии. В результате короли смогли финансировать колоссальные по тем временам армии и вести затяжные, разрушительные войны нового типа.
Тем не менее, люди стремительно заполняли города. Палмер приводит в пример Неаполь, который после вспышки чумы в 1494–1496 годах практически полностью обезлюдел, но всего за 20 лет его население выросло до рекордных 250 тысяч человек. По мнению гостя, люди сознательно меняли продолжительность жизни на экономические возможности и социальные лифты.
Любопытно, что в ренессансной Флоренции — основной специализации Палмер — поденный рабочий, находившийся на самом дне экономической лестницы, зарабатывал достаточно для жизни, трудясь всего три дня в неделю. Остальные дни он мог посвящать досугу и созерцанию искусства.
Историк подчеркивает, что понятие «золотого века» относительно: для одних это качество дорогой одежды и обилие импортных товаров, для других — постоянный липкий страх смерти. В качестве иллюстрации Палмер приводит сохранившуюся переписку Никколо Макиавелли со своим братом, в которой они с ужасом обсуждают случайный контакт с больным чумой и мучительное двухдневное ожидание первых симптомов.
🎨 Культура как щит: истинная причина расцвета флорентийского искусства 6:14
Феноменальное обилие шедевров во Флоренции часто объясняют чистым эстетическим гением эпохи, однако Ада Палмер раскрывает прагматичную циничную подоплеку: высокое искусство служило для маленьких итальянских полисов ключевым механизмом геополитической защиты.
Италия эпохи Ренессанса представляла собой конгломерат крошечных, враждующих между собой городов-государств, которые постоянно находились под угрозой военного поглощения крупными централизованными империями — Францией, Арагоном или Османской империей. В то же время Италия оставалась абсолютным экономическим центром Европы благодаря трем столпам, которые Палмер в шутку сравнивает с современными гигантами:
- «Big Wool»: Монопольное гигантское суконное производство;
- «Big Olive Oil»: Экспорт оливкового масла, которое было не просто едой, а важнейшим промышленным сырьем и топливом для освещения;
- «Big Finance»: Крупнейшая мировая банковская система.
Итальянские купеческие семьи обладали горами золота в подвалах, но не имели людских ресурсов для формирования мощных национальных армий. По мнению Палмер, любой иностранный монарх мог легко уничтожить эти города ради наживы. Чтобы выжить, флорентийцы сделали ставку на культурное доминирование.
Историк предлагает реконструировать ментальность французского посла благородных кровей, который направляется в Рим и искренне презирает Флоренцию как «яму купеческого отребья», где к тому же законодательно казнили или изгнали всех дворян. Более того, Флоренция имела настолько прочную репутацию европейской столицы гомосексуализма, что в пяти языках того времени, включая французский, глагол «отфлорентинить» буквально означал анальный секс.
Однако, попадая во двор своего флорентийского банкира, посол переживал глубокий культурный шок. Он видел невероятные бронзовые статуи, секрет отливки которых в Европе считался утерянным со времен Рима, круглые гармоничные арки, заливающие сады светом, и домашних философов, свободно говорящих на «забытом» древнегреческом языке. Более того, малолетний внук банкира Лоренцо мог мимоходом зачитать гостю свежее стихотворение на греческом о трех частях человеческой души.
В этот момент тотального подавления интеллектом хозяин дома мягко предлагал Франции военный союз. Палмер утверждает, что монархи соглашались на дружбу и просили прислать им архитекторов и переводчиков Платона, чтобы на их фоне английские или немецкие послы чувствовали себя неотесанными деревенщинами.
Культура спасала Флоренцию от уничтожения. Этот статус «неприкосновенного памятника» закрепился в веках: даже во время Второй мировой войны союзники и силы Оси имели строжайшие приказы не наносить ущерб художественному наследию Флоренции, хотя безжалостно бомбили исторические центры Милана, Генуи и Неаполя.
⏳ Путешествия во времени, исторический «хлам» и сила биографии 13:31
На гипотетический вопрос Коуэна о том, в какую историческую эпоху она бы отправилась на год, Палмер отвечает жестким отказом. По ее мнению, чем дальше в прошлое, тем невыносимее условия жизни. Она вспоминает показательную дискуссию на конференции Американского общества Возрождения: на вопрос о желании перенестись в изучаемую эпоху все искусствоведы ответили «да», а все историки — единогласным «нет», поскольку последние слишком хорошо знают изнанку насилия, повальной ксенофобии и мизогинии тех лет.
Если бы путешествие было неизбежным, Палмер предпочла бы званый ужин у Дени Дидро или беседу с поздним Макиавелли. С прагматичной же точки зрения она бы отправилась в доклассический Египет, чтобы обучить Имхотепа микробной теории болезней и практике мытья рук, так как он обладал достаточным авторитетом, чтобы запустить эту медицинскую революцию и спасти миллиарды будущих жизней.
Рассуждая о сути истории, Коуэн спрашивает, не является ли она просто скоплением «хлама». Палмер считает, что этот хлам глубоко недооценен, ведь он представляет собой материальный след человеческих жизней и развивает эмпатию к прошлому. По ее словам, люди прошлого не были этически хуже нас, они просто обладали меньшим объемом накопленных знаний.
Среди всех исторических методов Палмер считает биографию наиболее недооцененной и вытесненной на периферию из-за академических предрассудков. В XX веке этот жанр стал восприниматься как «второсортное женское» занятие, поскольку именно женщины-ученые, вытесненные из официальной университетской среды, зарабатывали им на жизнь в независимом книгоиздании.
При этом качественная биография способна эффективно разрушать искусственные хронологические границы периодов. В качестве примера Палмер приводит Тициана, который дожил до 90 лет и прошагал через три разные эпохи, которые историки привыкли разделять жесткими линиями в учебниках.
Сама Палмер планирует написать биографии Макиавелли и Вольтера в необычном интерактивном формате «книги-игры» (Choose Your Own Adventure). Она хочет подсветить поворотные точки, где случайное решение могло радикально изменить ход цивилизации — например, когда отец Вольтера чуть было не сослал юного сына в Южную Америку. По мнению гостя, такие вариативные моменты напоминают современникам, что историю формируют не только авторы газетных заголовков, но и каждый отдельный человек своими повседневными выборами.
🧙♀️ Метафизика викингов и феминизм в академической науке 20:43
Отдельное внимание в беседе уделяется скандинавской культуре. Палмер отмечает, что современные знания о музыке викингов крайне скудны и опираются на редкие археологические находки деревянных флейт и текстовые упоминания барабанов и арф, которые практически не сохраняются физически из-за износа и гниения натянутых элементов структуры.
При этом изучение скандинавской метафизики долгое время оставалось «токсичным» и заброшенным полем. Палмер объясняет это тем, что во время Второй мировой войны министр культуры Гитлера защитил диссертацию именно по метафизике викингов. В послевоенные десятилетия исследователи сознательно избегали этой темы, чтобы не цитировать нацистских функционеров.
Ситуация в корне изменилась в конце 1960-х и 1970-х годах благодаря волне академического феминизма:
- Женщины начали массово приходить в университеты, но по-прежнему сталкивались с дискриминацией со стороны профессуры.
- Их часто вытесняли в непопулярные, «забытые» ниши исследований, за которые мужчины-ученые не хотели браться.
- Они обратили внимание на артефакты, которые мужчины-археологи списывали на незначительный бытовой «женский труд», например, на странные костяные и металлические ткацкие инструменты.
В результате ученые-женщины осознали, что предметы, считавшиеся простыми ткацкими челноками, на самом деле являются жезлами для верховного колдовства (сейда), подробно описанными в древних сагах. Метафизика викингов, как отмечает Палмер, напрямую базируется на концепции прядения и плетения нитей человеческой судьбы Норнами, и именно специфическая феминистская оптика позволила разглядеть в этих бытовых предметах сакральный религиозный смысл.
📖 Дидро, Сад и конструирование гендера в литературе 23:00
Философский блок беседы строится вокруг авторов французского Просвещения. Палмер называет роман Дени Дидро «Жак-фаталист и его хозяин» блестящим и умышленно раздражающим произведением, которое взламывает традиционный контракт между автором и читателем. Вместо привычной сюжетной арки, кульминации и развития персонажей Дидро может внезапно уложить героев спать и заявить, что, пока они спят, он расскажет читателю длинную историю, вообще не связанную с делом.
По мнению историка, этот структурный хаос — радикальная художественная попытка изобразить истинный атеистический космос. Если Вольтер в своем «Кандиде» использует надуманные совпадения и встречи, чтобы показать тяжелую руку Провидения (автора вселенского свитка), то Дидро создает мир без автора. В его книге люди встречаются случайно, обрывают разговоры на полуслове и исчезают навсегда, моделируя реальную вселенную, состоящую исключительно из хаотичного движения атомов.
Коуэн замечает, что долгие разговоры у Дидро часто сводятся к сексуальной тематике. Палмер уточняет, что секс для мыслителей Просвещения, включая Маркиза де Сада, был не конечной целью, а главным инструментом для исследования границ естественного и искусственного в человеке.
Де Сад использовал радикальную экстремальную порнографию для жесткого подрыва многовековых теологических аргументов. Он иронизировал над классическим доказательством Фомы Аквинского о божественном замысле природы (где форма органов однозначно определяет их функцию), превращая порнографию в философское оружие, предвосхитившее вопросы Чарльза Дарвина.
Эта тема напрямую пересекается с собственным литературным творчеством Палмер — научно-фантастическим циклом Terra Ignota. В ее книгах описано далекое будущее, где общество полностью перешло на гендерно-нейтральный язык, а публичное проявление гендера табуировано законом.
Тем не менее, люди продолжают испытывать сильное сексуальное возбуждение именно от гендерных ролей из-за их запретности. По мнению Палмер, простая отмена местоимений не способна стереть тысячелетний культурный багаж телесных перформансов, походки и интонаций, поскольку гендер на 90% состоит из культуры и исполнительского мастерства, а не из чистой биологии.
🏛️ Механизмы цензуры: от Декарта до Испанской Инквизиции 32:51
Анализируя историю подавления мысли, Палмер указывает, что страх перед цензурой калечил научный прогресс еще до официального запрета трудов. Так, Рене Декарт, узнав о суде над Галилеем и его осуждении, немедленно отозвал у издателя свой готовый крупный трактат и потратил несколько лет на его переписку в строго католическом, ортодоксальном ключе.
По мнению Палмер, если бы Декарт не испугался и выпустил изначальную, деистическую версию физики, то французское Просвещение не раскололось бы на эмпиризм и чистую логику, а центры экспериментальной науки развивались бы во Франции столь же бурно, как в Англии или Шотландии.
При этом сам государственный механизм французской королевской цензуры в XVIII веке был на удивление проницаемым. Формально подчиняясь папе, министерская бюрократия нанимала в качестве цензоров недавних выпускников университетов, молодых филологов, которые сами мечтали писать книги. Они глубоко сочувствовали радикальным идеям Просвещения и охотно пропускали крамолу коллег по цеху.
Знаменитая «Энциклопедия» Дидро была официально одобрена французскими цензорами и запрещена Римом лишь на седьмом томе. Палмер описывает курьезные исторические факты: когда полицию Парижа обязали публично сжечь «Энциклопедию», они принесли тома на площадь, но вместо них тихо сожгли теологические трактаты янсенистов, которых французская корона на тот момент боялась сильнее.
Саму же запрещенную «Энциклопедию» контрабандисты использовали как обертку: они завозили из Женевы радикальные книги де Сада, заворачивая их в листы «Энциклопедии», поскольку пограничники за мелкую взятку легко пропускали столь известный, хоть и формально запрещенный фолиант.
Говоря об Испанской Инквизиции, Палмер призывает отказаться от этого термина в единственном числе, так как единого центра принятия решений не существовало из-за гигантских логистических задержек. Инквизиция была международной неправительственной структурой, напоминающей современные организации вроде UNICEF, у которой не было собственных тюрем и полиции — она полностью зависела от поддержки местных властей.
Цели Инквизиции радикально различались в зависимости от локальной повестки:
- В Испании Фердинанда и Изабеллы власть панически боялась внутренней «пятой колонны» в лице крещеных евреев и мусульман, направляя все деньги на их преследование.
- В индийском Гоа в XVII веке португальская Инквизиция уничтожала тексты на коренных языках, пытаясь полностью стереть местное знание.
- В Мехико та же структура, напротив, усердно создавала словари индейских языков и переводила на них христианские тексты, считая лингвистику лучшим способом проповеди.
Палмер резюмирует, что главная цель любой цензуры — не уничтожение уже написанных книг, а стимулирование превентивной самоцензуры. Суд над Галилеем был нужен не для того, чтобы заставить замолчать его одного, а чтобы напугать Декарта и еще десятки ученых по всей Европе.
По мнению историка, точно так же действует и современный Китай, где блогеров арестовывают хаотично и подчеркнуто непредсказуемо, создавая атмосферу тотального страха, заставляющего людей замолчать самостоятельно.
Именно поэтому опасно цензурировать даже маргинальные темы вроде порнографии: созданные для этого государственные инструменты неизбежно будут переиспользованы против политических оппонентов. Как пример гостья приводит системы киноцензуры в США и Новой Зеландии, созданные для борьбы с нецензурной лексикой в раннем звуковом кино, которые в эпоху «красной угрозы» стали главным оружием преследования социалистов и вольнодумцев.
🧵 Роскошь, Лукреций и низкий статус научной фантастики 46:18
Обсуждая бытовые табу как форму низовой общественной цензуры, Палмер приводит пример из своей преподавательской практики в Чикагском университете. Рассказывая студентам о падении Римской империи, она всегда упоминает, что из-за разрушения торговых путей женщины мгновенно лишились доступа к средиземноморским морским губкам, выполнявшим роль гигиенических менструальных прокладок, и были вынуждены перейти на грубые локальные тряпки.
По ее словам, реакция юношей обычно бывает шокированной, а девушек — глубоко благодарной, ведь это легитимизирует реальную физиологическую историю человечества, которая веками вымарывалась из «великих книг».
Другой пример замалчивания технологий элитами — производство премиальных тканей. Современное изучение чертежей Филиппо Брунеллески показывает, что в эпоху Возрождения инженеры уже знали, как создать автоматические станки для массового и дешевого производства текстиля. Но ренессансная элита этого не хотела. Им была нужна демонстрация кастового статуса: один костюм из флорентийской парчи с бархатной отделкой стоил как современный люксовый спортивный автомобиль, и его носили годами, буквально надевая на себя свое состояние.
Исследовательской страстью самой Палмер является изучение ренессансных маргиналий (заметок на полях) к поэме Лукреция «О природе вещей». У нее есть личный экземпляр книги, куда она вручную перенесла цветными чернилами пометки из 36 различных ренессансных копий поэмы, включая маргиналии Макиавелли.
Эти записи фиксируют момент «первого контакта» христианского мира эпохи Возрождения с радикальным античным эпикурейством и концепцией атомизма. На полях тезисов об отсутствии загробной жизни ренессансные читатели испуганно выводили: opinio non-christiana («нехристианское мнение»).
Коуэн задается вопросом, почему современная научная фантастика, столь богатая прорывными идеями, до сих пор имеет низкий социальный и литературный статус. Палмер объясняет это историей полиграфической революции 1920–1930-х годов. Появление скоростных ротационных машин в США позволило печатать огромные объемы текстов на самой дешевой, неотбеленной газетной бумаге (pulp-журналы).
Элитные книжные магазины наотрез отказывались продавать эти покетбуки, предпочитая дорогие хардковеры ради высокой маржи. В итоге ранняя фантастика продавалась исключительно в строительных и продуктовых лавках на стойках у кассы, конкурируя с шоколадными батончиками Hershey’s за центы из карманных денег подростков.
Это навсегда закрепило за жанром клеймо «низкосортного чтива» для бедных. По словам Палмер, даже Джон Р. Р. Толкин в свое время категорически сопротивлялся выпуску «Властелина колец» в мягкой обложке, считая это постыдным падением писательского статуса.
🗳️ Игры в политику и спасение демократии 56:03
В финале беседы Ада Палмер соотносит свои взгляды с классиками фантастики. Она заявляет о несогласии с тезисом Урсулы Ле Гуин из романа «Левая рука Тьмы» о том, что для полного искоренения войн на планете необходимо стереть или размыть гендерные различия.
По мнению Палмер, дело не в биологии, а в культурных паттернах поведения: женщины в большой политике статистически лучше справляются с затяжными кризисами исключительно потому, что общество веками поощряет в них культуру компромисса, построение консенсуса и «не-нулевую сумму мышления». Мужчин же с детского сада ориентируют на агрессивное индивидуальное решение проблем и жесткие игры с нулевой суммой.
Палмер подтверждает это результатами многолетнего эксперимента в своем университетском классе, где она ежегодно проводит масштабную трехдневную симуляцию папских выборов эпохи Возрождения. Анкетирование студентов показывает жесткое гендерное разделение.
На вопрос «хотели бы вы сойтись лицом к лицу с оппонентом в ситуации, где один должен упасть, чтобы другой поднялся, и компромисс невозможен», утвердительно отвечают почти исключительно мужчины. При этом на вопрос о руководстве командой ради достижения общей коллаборативной цели мужчины и женщины отвечают одинаково положительно. Палмер убеждена, что нужно не уничтожать гендер, а активно допускать традиционно «женские» паттерны поиска компромиссов к рычагам реальной власти.
Палмер активно использует свои исторические наработки в художественной литературе. Сейчас она завершает роман о метафизике викингов, где исследует парадокс: если скандинавские боги были реальной метафизической силой, почему они сознательно допустили угасание собственной веры и уступили место христианству?. В книгу войдут новейшие академические открытия, которые сегодня скрыты от большинства писателей за драконовскими пейволлами научных изданий (так, трехтомник Oxford Poetic Edda стоит 900 долларов, и Палмер получила его только благодаря профессиональному бартеру с оксфордскими редакторами).
Коллеги Палмер по Чикагскому университету полностью поддерживают ее увлечение фантастикой. Она описывает распространение исторических знаний в обществе как форму песочных часов:
- На вершине находятся тысячи аспирантов с узкими диссертациями;
- Чуть ниже — сотни монографий опытных ученых по итогам конференций;
- Затем — пара десятков качественных научно-популярных книг;
- Все это перетекает в узкое горлышко, расширяясь в основании в виде сотен сериалов, видеоигр и романов.
По мнению Палмер, именно из художественного фикшена обыватель получает свое первое, определяющее представление об истории.
Отвечая на финальный вопрос о мероприятии мечты, Палмер заявляет, что собрала бы молодых перспективных конгрессменов США, европейских чиновников и администраторов сферы образования, чтобы заставить их пройти ее симуляцию папских выборов. Историк с гордостью делится, что ее бывшие студенты спустя годы пишут ей из разных стран — включая тех, кто уехал в Россию для участия в демократическом сопротивлении, — утверждая, что именно эта игра наглядно показала им, как работает власть. Палмер убеждена, что современную демократию можно спасти только одним способом — вернув людям уверенность в том, что их личные низовые действия способны напрямую менять ход мировой истории.
