Как в MIT оценивают стоимость времени и человеческих жизней

Экономический анализ государственной политики часто сталкивается с необходимостью давать точную финансовую оценку вещам, кажущимся бесценными — человеческой жизни и сэкономленному времени. В лекции Массачусетского технологического института (MIT) профессор Джон Грубер подробно разбирает методологию анализа затрат и выгод, а также парадоксы политической экономики, определяющие реальные решения властей. На примерах от автомобильных отзывов до локдаунов пандемии COVID-19 он показывает, почему государства вынуждены балансировать между математической эффективностью и этическими дилеммами.

⏳ Цена времени: как экономисты оценивают минуты 0:00

Любой крупный инфраструктурный проект, например строительство автомагистрали, требует четкого сопоставления издержек и выгод. Если издержки (затраты на рабочую силу, асфальт и последующее содержание) измерить относительно просто, то оценка выгод традиционно вызывает споры. Ключевыми позитивными факторами обычно выступают экономия времени граждан и спасение человеческих жизней.

По словам Грубера, для оценки каждого типа выгод существуют три фундаментальных метода:

Метод рыночной стоимости (Market value method).
Метод условной оценки (Contingent valuation).
Метод выявленных предпочтений (Revealed preference method).

В рамках метода рыночной стоимости естественным эквивалентом ценности времени выступает заработная плата. Согласно базовой экономической модели идеального рынка труда без транзакционных издержек, ставка заработной платы в точности отражает предельную стоимость времени человека. Однако профессор подчеркивает, что на практике этот показатель имеет серьезные ограничения: из-за несовершенства реального рынка труда и дисбаланса спроса и предложения зарплата может быть как завышенным, так и заниженным индикатором реальной стоимости свободного времени.

Второй подход — условная оценка — заключается в проведении прямых социологических опросов. Людей напрямую спрашивают, какую сумму они готовы заплатить, чтобы сэкономить один час своего времени. Как отмечает Грубер, главная проблема здесь в том, что люди чаще всего просто не знают ответа на этот вопрос. Более того, результаты опросов критически зависят от контекста и формулировок.

Профессор выделяет три ключевые психологические ловушки:

Эффект изоляции (Isolation effect): если спросить людей, сколько они готовы заплатить за улучшение видимости в Большом Каньоне, как об отдельной проблеме, они назовут одну сумму; но если этот же вопрос задать в ряду пяти других экологических проблем, ценность Каньона в их глазах падает ровно в пять раз.
Эффект порядка вопросов (Order effect): при опросе о спасении китов и тюленей порядок имеет решающее значение. Если сначала спросить про тюленей, их оценят в $142, а китов — в $195. Если же первым делом спросить про китов, их ценность взлетает до $172, а «стоимость» тюленей падает до $85.
Эффект вложения (Embedding effect): обыватели плохо воспринимают масштабы величин. Опрашиваемые называют одинаковую сумму готовности платить за спасение 2 тысяч, 20 тысяч, 200 тысяч или 2 миллионов птиц.

Из-за этих когнитивных искажений экономисты предпочитают третий подход — метод выявленных предпочтений, опирающийся на реальные действия людей, а не на их слова. Оценку времени можно извлечь из повседневных решений: использования приложений для доставки продуктов (готовы ли вы переплатить $5 за экономию Х минут) или выбора платных дорог в навигаторе Waze. Самое крупное финансовое решение американцев — покупка жилья — также отражает эту стоимость: дома с длительным временем в пути до работы стоят дешевле. Правда, здесь возникает проблема эндогенности (смещения из-за сопутствующих факторов). Например, дом в Эверетте (3 мили от Бостона) в среднем стоит $300 000, а в Лексингтоне (в три раза дальше) — $1 млн, поскольку в Лексингтоне лучше школы и качество самого жилья.

Для чистой оценки экономисты используют квазиэксперименты. Джон Грубер приводит в пример классическое исследование газового кризиса 1970-х годов в США, вызванного формированием ОПЕК. Американское правительство ввело потолок цен на бензин, но этот закон распространялся только на крупные национальные сети (Mobil, Exxon), а частные заправки (условная «Joe's Gas») могли торговать без ограничений. В результате возникли две параллельные реальности: сетевые АЗС с дешевым топливом и гигантскими очередями и частные АЗС с дорогим бензином, но без очередей.

Статистика этого исследования показала следующие результаты:

Экономия на брендовых заправках составляла в среднем $0.54 на галлон.
Среднее время ожидания в очереди составляло 14.6 минут.
Средний объем закупки составлял 10.5 галлонов.

Математический расчет доказывает, что средний автомобилист тратил 14.6 минут ради экономии около $5.67, что в пересчете на час ожидания дает скрытую стоимость времени в размере $27.50. По словам профессора, примечательно то, что в сегодняшних ценах эта цифра практически идеально совпадает со средней почасовой заработной платой в США, которая на момент исследования составляла около $23 в час. Таким образом, два совершенно разных метода анализа дали сопоставимый и верифицируемый результат.

⚖️ Сколько стоит человеческая жизнь: уроки автопрома и пандемии 10:53

Оценка стоимости человеческой жизни (Value of Statistical Life, VSL) вызывает жесткое моральное отторжение в обществе, из-за чего экономику и называют «мрачной наукой». Тем не менее, как подчеркивает Грубер, у регуляторов и политиков просто нет выбора: им приходится ежедневно принимать решения, где на одной чаше весов лежат бюджетные миллиарды, а на другой — спасенные жизни.

Профессор иллюстрирует этот циничный, но неизбежный компромисс тремя историческими примерами:

Скандал с грузовиками General Motors (1993 год). Компания выпустила модель пикапа, у которой бензобак располагался с внешней стороны рамы, что приводило к частым взрывам при боковых столкновениях. Правительство потребовало провести полный отзыв машин. По расчетам властей, отзыв обошелся бы GM в $1 млрд и спас бы максимум 32 жизни (то есть $31 млн за одну жизнь). Компания GM выступила с альтернативным рациональным предложением: вместо отзыва потратить $50 млн на закупку 200 тысяч детских автокресел и финансирование программ борьбы с нетрезвым вождением. Это гарантированно спасло бы не менее 50 жизней, снизив удельную стоимость до $1 млн за жизнь. Несмотря на общественный резонанс, логика автопроизводителя была экономически безупречной.
Железнодорожная авария в Лондоне на станции Паддингтон (1999 год). В катастрофе погиб 31 человек из-за отказа тормозной системы. Власти встали перед выбором систем безопасности. Базовый вариант (Train Protection Warning System) стоимостью $700 млн останавливал поезда, идущие на скорости до 75 миль в час. Продвинутый вариант стоимостью от $3 млрд до $9 млрд останавливал составы на любой скорости и мог дополнительно спасать от 1 до 3 жизней в год. Учитывая 30–50 лет службы системы, стоимость спасения одной жизни в продвинутом варианте составляла от $20 млн до $300 млн. Британское правительство посчитало это слишком дорогим и отказалось от сверхдорогой модернизации.
Пандемия COVID-19. Простые меры, такие как массовое тестирование или вакцинация, стоили ничтожно мало в расчете на одну спасенную жизнь. Совсем иная ситуация сложилась с жесткими экономическими локдаунами. По экономическим оценкам, закрытие предприятий и ограничения обошлись экономике США примерно в $7.2 трлн упущенной выгоды, но при этом спасли около 1.24 млн жизней. Таким образом, фактическая стоимость одной спасенной жизни в ходе локдаунов составила около $6 млн.

Для определения того, адекватна ли цифра в $6 млн, экономисты вновь используют три базовых метода. Метод рыночной стоимости (оценка совокупного заработка за всю жизнь с учетом того, что человек работает около 20% своего времени) дает цифру в $4.5 млн. Но здесь возникает этический тупик: означает ли это, что жизнь уборщика мусора стоит меньше, чем жизнь «финансового брокера»? С точки зрения чистой экономической модели, если предельный продукт финансового аналитика выше, его жизнь «дороже» для ВВП. Однако Грубер соглашается, что доходы на финансовом рынке не всегда отражают реальную социальную ценность человека для общества, а метод упускает из виду личные привязанности и горе близких.

Попытки использовать условную оценку (вопросы в духе: «Сколько вы готовы доплатить за билет на авиарейс, где вероятность катастрофы 1 на 500 000 вместо 1 на 50 000?») дают слишком колоссальный разброс — от $1 млн до $32 млн за жизнь.

Поэтому золотым стандартом в экономике стал метод выявленных предпочтений через концепцию компенсирующих различий в оплате труда (compensating differentials), восходящую еще к труду Адама Смита «Богатство народов» (1776 год). Если две работы требуют одинаковой квалификации (например, грузчик в супермаркете и шахтер в Западной Вирджинии), но одна из них имеет повышенный риск смертности, то разница в зарплатах показывает рыночную оценку риска самими рабочими. Если увеличение риска гибели на 1% в год компенсируется прибавкой к зарплате в $1 000, то статистическая стоимость жизни составляет:

$$\frac{\$1\,000}{0.01} = \$100\,000$$

Консенсусная оценка современной экономической литературы, которую Джон Грубер использует и в своих личных исследованиях, составляет около $10.5 млн за человеческую жизнь.

При этом метод компенсирующих различий страдает от ряда серьезных системных искажений:

Информационная асимметрия: рабочие часто не знают реальной статистики смертности на своем рабочем месте.
Отсутствие свободы выбора: у жителей депрессивных регионов может не быть альтернатив тяжелому и опасному труду.
Фактор сопутствующих рисков: повышенная зарплата шахтера компенсирует не только риск мгновенной смерти, но и плохие условия труда, травмы и профессиональные болезни, что искусственно завышает чистую VSL.
Смещение из-за маргинального выбора: рынок оценивает предпочтения не среднего гражданина, а маргинального работника, находящегося на грани выбора между двумя профессиями.

В качестве примера Грубер приводит свою дочь, которая работает парамедиком в службе скорой помощи. Это стрессовая и опасная работа, требующая полугода сложного обучения. При переходе из Starbucks на работу EMT (Emergency Medical Technician) она согласилась на понижение заработной платы. Она сделала это, потому что является «адреналиновым маньяком» и любит эту работу. Если в обществе есть 900 опасных вакансий и 1000 «любителей риска», эти вакансии закроются людьми с деформированным восприятием опасности, и рынок выдаст сильно заниженную стоимость жизни, не применимую к обычному человеку.

За выявление этого феномена — того, что экономические инструменты измеряют поведение не средней, а лишь маргинальной группы людей, чьи действия изменились под влиянием обстоятельств, — коллега Грубера по MIT Джош Ангрист получил Нобелевскую премию по экономике.

Еще один парадокс VSL связан с возрастом. Теоретическая модель «стоимости замещения» предполагает, что ценность жизни младенца минимальна, затем она пикует в возрасте 50–60 лет (на пике заработков и социальных связей) и резко падает к 90 годам. Но эмпирические исследования показывают, что 90-летние старики оценивают свою жизнь точно так же высоко, как и 50-летние, опровергая рыночные калькуляции.

Ярким примером недоинвестирования в безопасность служит бюджетный кризис в Орегоне в феврале 2003 года, когда из-за дефицита бюджета уволили часть дорожной полиции. Скорости на дорогах выросли, а число смертей увеличилось. Исследователи подсчитали, что штат сэкономил $670 млн, но получил 2 167 дополнительных смертей, что эквивалентно оценке жизни всего в $309 000. По мнению Грубера, это было грубой и трагической ошибкой властей, поскольку реальная ценность жизни кратно выше.

Когда абсолютную VSL определить трудно, применяется анализ издержек и эффективности (cost effectiveness analysis) для ранжирования регуляторных мер. Например, требование к производителям делать зажигалки безопасными для детей обходится всего в $140 000 на одну спасенную жизнь. А жесткое регулирование кормов для скота ради предотвращения коровьего бешенства обходится в $250 млн на одну спасенную жизнь. Очевидно, что государству выгоднее направлять ресурсы на меры с меньшей удельной стоимостью спасения.

📉 Проблема дисконтирования будущего и ловушки двойного счета 35:50

Когда выгоды от государственных проектов растянуты на десятилетия, экономисты применяют процедуру дисконтирования — приведения будущих эффектов к сегодняшней стоимости (Present Discounted Value). В случае с экологическими проблемами и глобальным потеплением это создает тяжелую этическую дилемму. При стандартной государственной ставке дисконтирования в 7% человеческая жизнь через 100 лет превращается в финансовый ноль, а через 500 лет не стоит вообще ничего.

Если через 200 лет от климатической катастрофы погибнут миллиарды людей, стандартная модель подскажет, что сегодня не нужно тратить даже небольшие деньги на их спасение. Профессор подчеркивает: базовая модель предполагает, что любые будущие потери можно компенсировать накопленным финансовым капиталом. Но «деньги не принесут пользы, когда Земля будет в огне» или вся суша уйдет под воду. Именно поэтому для долгосрочных климатических проектов многие экономисты требуют использовать нулевую или минимальную ставку дисконтирования.

Если же применить стандартную ставку в 7% к обычному дорожному проекту (Таблица 8-4), то совокупная ценность сэкономленного времени и спасенных жизней ($10.5 млн за каждую) в долгосрочной перспективе многократно перевешивает первоначальные строительные затраты в $253 млн. По словам Грубера, из-за высокой VSL практически любой проект, подразумевающий реальное снижение смертности, автоматически признается экономически эффективным.

При проведении такого анализа аналитики часто совершают грубые ошибки двойного счета (double-counting). Неэкономы часто утверждают, что строительство дороги выгодно, так как оно дополнительно «создает новые рабочие места». Профессор напоминает, что создание рабочих мест — это издержки (оплата труда), а не чистая выгода блага, к тому же эти рабочие в условиях занятости просто ушли с других производств, и их альтернативная стоимость уже учтена.

Другая стандартная ошибка — суммировать ценность сэкономленного времени водителей и рост стоимости жилых домов вдоль новой трассы. Земля и дома дорожают именно потому, что поездка до центра теперь занимает меньше времени. Сложение этих величин является классическим двойным счетом, так как одно глубоко заложено в другом.

Наконец, Cost/Benefit Analysis обязан учитывать социальные веса (distributional weights). Исторически в США опасные экологические объекты и эстакады строились в границах бедных кварталов и маргинализированных общин, что усугубляло локальную преступность и снижало уровень здоровья населения. Если подходить к анализу линейно, то переселение таких объектов из бедных районов невыгодно: земля там дешевая, доходы жителей низкие, а значит, по логике упущенного заработка, их жизни «стоят дешевле».

Чтобы сгладить это неравенство, экономисты используют утилитарную модель общественного благосостояния, вводя повышенный коэффициент (вес) на доходы и жизни бедных слоев населения, поскольку предельная полезность одного доллара для бедного человека фундаментально выше, чем для богатого. Большинство граждан согласны с тезисом, что изъятие одного доллара у богатого и передача его бедному повышает совокупное благосостояние общества.

🗳️ Политическая экономия: от идеала Линдаля к реальности демократии 44:01

Переходя к разделу политической экономии, Джон Грубер призывает отказаться от наивной концепции «доброжелательного социального планера» (benevolent social planner), который принимает исключительно научно обоснованные и альтруистические решения. В реальном мире государственные решения принимаются конкретными политиками в условиях борьбы за власть. Изучением этих процессов в MIT занимаются ведущие специалисты мира: Дарон Аджемоглу (автор бестселлера «Почему одни страны богатые, а другие бедные»), Бен Олькен и лауреат Нобелевской премии Абхиджит Банерджи.

Первой теоретической моделью идеального государственного устройства является модель единогласного согласия и ценообразования Линдаля (разработанная шведским экономистом Эриком Линдалем в начале ХХ века). Модель утверждает: государство может достичь абсолютного согласия граждан по объемам финансирования общественных благ (например, городских фейерверков), если установит для каждого индивидуальный налоговый тариф, в точности равный его предельной готовности платить.

В качестве примера рассматриваются вымышленные персонажи Эва и Джек (первоначально в учебнике Грубера они именовались в честь его детей, но дети так ни разу и не открыли книгу, шутит профессор).

Графический анализ спроса на общественные блага (правило Самуэльсона) выглядит следующим образом:

Панель А (Эва): готова заплатить $1 за первый фейерверк, к 100-му фейерверку ее спрос падает до нуля.
Панель B (Джек): ценит первый фейерверк в $3, к 100-му фейерверку его спрос также равен нулю.
Панель С (Общество): суммируя их готовность платить по вертикали, мы получаем совокупную ценность первого фейерверка в $4. При предельной стоимости одного фейерверка в $1 оптимальный объем закупки для города составляет ровно 75 штук.

При равновесии Линдаля на отметке 75 фейерверков Эва заявляет, что каждый из них имеет для нее ценность в $0.25, а Джек — в $0.75. Государство выставляет им кастомизированные счета: Джек платит 75% стоимости ($56.25), Эва — 25% ($18.75). Налог полностью покрывает издержки производства ($75), все участники счастливы, оптимум достигнут единогласно.

Однако Линдалевское ценообразование абсолютно неосуществимо на практике по трем причинам:

Проблема сокрытия предпочтений (проблема безбилетника). У граждан есть колоссальный стимул солгать. Если Джек притворится, что его предпочтения столь же низкие, как у Эвы, то по калькуляции государства оптимум сместится к 50 фейерверкам по цене $0.50 за штуку. В этом сценарии Эва будет вынуждена платить больше за меньшее количество блага ($25 за 50 штук вместо $18.75 за 75 штук). Джек же получит 50 фейерверков всего за $25 вместо прежних $56.25. Он урезал свои расходы более чем в два раза, получив 2/3 от исходного объема развлечений, эффективно переложив финансовое бремя на Эву.
Проблема неосведомленности. Люди физически не способны точно оценить в деньгах свою полезность от сложных абстрактных благ (национальная оборона, фундаментальная наука).
Проблема агрегации. В масштабах страны с миллионами граждан сбор детальной информации о готовности платить за каждый дорожный знак привел бы к тому, что все население работало бы исключительно в министерстве сбора данных.

Тем не менее модель Линдаля дает важный практический урок: государственные решения тем популярнее среди населения, чем прозрачнее связь между уплачиваемыми налогами и получаемыми благами (tax-benefit linkage). Именно поэтому ремонт дорог эффективнее финансировать на уровне городов, а не из федерального бюджета: налогоплательщики Алабамы не захотят оплачивать уличные фонари в Бостоне, но охотно профинансируют их в своем муниципалитете.

📊 Теорема медианного избирателя и парадокс Кеннета Эрроу 1:00:02

Невозможность единогласного согласия вынуждает человечество переходить к механизму голосования по принципу большинства (прямая демократия). Прямая демократия имеет глубокие корни в американской истории: первое задокументированное городское собрание состоялось в 1657 году в Хантингтоне (Нью-Йорк), где жители общим голосованием нанимали школьного учителя. Сегодня в 24 штатах США действуют механизмы прямых законодательных инициатив и референдумов. Самым известным прецедентом стало принятие в Калифорнии в 1978 году «Предложения 13» (Proposition 13), жестко ограничившего права муниципалитетов по сбору налогов на недвижимость.

Для того чтобы любая система голосования признавалась экономически и математически корректной, она должна стабильно агрегировать предпочтения граждан. Для этого политические экономисты выдвигают три обязательных условия:

Доминирование (Dominance): если абсолютно все избиратели предпочитают вариант А варианту B, система обязана выбрать вариант А.
Транзитивность (Transitivity): если в ходе парных сравнений вариант А побеждает вариант B, а вариант B побеждает вариант C, то в финале вариант А обязан побеждать вариант C.
Независимость от нерелевантных альтернатив (Independence of Irrelevant Alternatives, IIA): если город выбирает между установкой памятника или разбивкой парка и выбирает памятник, то появление третьей независимой опции (например, постройка полицейского участка) не должно изменить внутреннее ранжирование между памятником и парком.

Джон Грубер наглядно демонстрирует, как мажоритарное голосование может давать сбои. Рассмотрим выбор уровня финансирования государственных школ: высокий (High — отличные школы, высокие налоги), средний (Medium) и низкий (Low — плохие школы, минимальные налоги).

В стабильном обществе (Таблица 9-1) есть три группы избирателей с понятными векторами интересов:

Родители: предпочитают High > Medium > Low.
Пожилые люди (эгоистичные пенсионеры): предпочитают Low > Medium > High.
Молодые пары без детей (хеджируют риски): предпочитают Medium > Low > High.

Если провести серию парных голосований, мы получим устойчивый транзитивный результат. В паре High против Low со счетом 2:1 побеждает Low. В паре High против Medium побеждает Medium. В финальной дуэли Medium против Low выигрывает вариант Medium. Каким бы ни был изначальный порядок парных раундов, вариант со средним финансированием неизменно побеждает. Система работает стабильно.

Ситуация драматически меняется, если в город заезжает группа родителей, чьи дети учатся в частных школах (Таблица 9-2). Их структура предпочтений выглядит специфически: Low > High > Medium. Их первый выбор — низкие налоги (Low), так как они уже платят за частное обучение. Но их худший выбор — средний уровень (Medium), при котором они будут платить средние налоги, но качество гособразования останется посредственным, и им все равно придется тратиться на частную школу. Вариант High для них приемлемее, чем Medium: при очень высоких налогах государственная школа станет настолько великолепной, что они смогут забрать ребенка из частной и сэкономить.

Запуск парного голосования с участием этой группы приводит к циклической катастрофе:

В паре High против Low: побеждает Low (2 голоса против 1).
В паре High против Medium: побеждает High (2 голоса против 1).
В паре Low против Medium: побеждает Medium (2 голоса против 1).

Мы получаем замкнутый некорректный цикл: Low бьет High, High бьет Medium, а Medium бьет Low. Транзитивность полностью разрушена. Итоговый результат выборов будет зависеть исключительно от того, какой политик формирует повестку дня и в каком порядке выставляет вопросы на голосование. Изменение правил (например, взвешенное балльное голосование: 3 балла за 1-е место, 2 за 2-е, 1 за 3-е) в данном случае лишь приводит к глухой ничьей по 6 баллов у каждого варианта.

Математическое доказательство этого тупика разработал лауреат Нобелевской премии Кеннет Эрроу. Его знаменитая «Теорема невозможности Эрроу» строго доказывает: в геометрии общего выбора невозможно создать систему голосования, которая удовлетворяла бы всем трем базовым условиям одновременно, если только эта система не является абсолютной диктатурой.

Выходом из парадокса Эрроу в реальной жизни является ограничение структуры предпочтений. Как демонстрирует график (Рисунок 9-1), в первом стабильном примере все графики полезности имели форму «одиночного пика» (single-peaked preferences), где локальный максимум совпадал с глобальным. Во втором дестабилизированном примере график полезности родителей из частных школ имел U-образную форму с двумя пиками (они ненавидели середину).

По словам Грубера, до тех пор, пока предпочтения граждан остаются однопиковыми, мажоритарная демократия защищена от хаоса. Более того, в таких условиях начинает безупречно работать Теорема медианного избирателя (Median Voter Theorem). Она гласит: если все предпочтения имеют один пик, исход любого голосования большинства будет в точности соответствовать ожиданиям и воле медианного (находящегося строго по центру распределения) избирателя. Государству или политтехнологам больше не нужно собирать информацию обо всем миллионном населении — достаточно детально изучить запросы одной конкретной страты «колеблющихся» (swing voters), так как именно их голос определяет финальный исход.

Однако Джон Грубер завершает лекцию важным предупреждением: исход выборов по воле медианного избирателя практически никогда не является экономически эффективным по Самуэльсону. Эффективность достигается только в утопическом случае, когда медиана распределения строго равна среднему арифметическому значению. Главный порок демократического голосования заключается в том, что оно учитывает лишь количество поднятых рук, но абсолютно игнорирует интенсивность предпочтений (intensity of preferences).

Профессор иллюстрирует это финальной математической моделью. Представьте, что город из 1001 жителя решает, строить ли памятник выдающемуся студенту, поступившему в MIT. Стоимость монумента составляет $40 040. Финансирование планируется за счет равного подушного налога в $40 с человека.

Экономическая ситуация выглядит следующим образом:

500 жителей близко знают студента, гордятся им и оценивают личную полезность от памятника в $100 каждый (совокупная общественная ценность: $50 000).
С точки зрения правила Самуэльсона, проект высокоэффективен, так как чистая выгода ($50 000) значительно превышает совокупные затраты ($40 040).
Оставшиеся 501 житель не знают студента личной полезности не испытывают (их оценка равна $0).

Когда этот вопрос выносится на общее голосование, наступает крах эффективности. Каждый из 501 нейтрального жителя видит, что налог в $40 превышает его личную полезность ($0), и голосует против. Медианный избиратель находится внутри этой группы, и его вердикт отрицательный. Памятник построен не будет. Сильное и финансово подкрепленное желание меньшинства построить объект разбивается о пассивное, но превосходящее численно большинство, что наглядно иллюстрирует вечный конфликт между демократическими процедурами и строгой экономической эффективностью.