Философия против насилия: как Сьюзан Брайсон переосмыслила человеческое «я»

В новом выпуске подкаста Virtual Sentiments экономист Тайлер Коуэн беседует с профессором философии Дартмутского колледжа Сьюзан Брайсон о природе человеческого «я», психологической травме и концепции реляционной автономии. В центре дискуссии — переиздание знаменитой книги Брайсон «Последействие: Насилие и пересборка личности», в которой личный опыт выживания после жестокого нападения интегрирован в строгое философское исследование. Собеседники анализируют, как пережитое насилие разрушает базовое доверие к миру и почему традиционная аналитическая философия долгое время игнорировала телесность и эмоции.

🎓 Разрушая академические табу: философия и травма в 1990-х 0:04

В начале беседы Тайлер Коуэн представляет гостью — доктора Сьюзан Брайсон, профессора философии Дартмутского колледжа и специалиста в области феминистской этики, теории травмы и свободы выражения мнений. В 2002 году она опубликовала книгу «Последействие: Насилие и пересборка личности» (Aftermath: Violence and the Remaking of the Self), которая недавно вышла вторым, юбилейным изданием. Коуэн отмечает, что эта работа бросает вызов укоренившемуся в академической среде идеалу «бестелесной рациональности».

Отвечая на вопрос ведущего о профессиональном контексте 1990-х годов, Сьюзан Брайсон вспоминает, что подверглась жестокому сексуальному насилию и покушению на убийство в 1990 году. Впервые она публично рассказала об этом девять месяцев спустя на акции против насилия в Принстоне, а в 1993 году опубликовала статью «Выживание после сексуального насилия: философская перспектива». По словам Брайсон, в то время включение личного нарратива в философский текст считалось абсолютным табу и воспринималось как нечто трансгрессивное. Она подчёркивает, что старшие коллеги в Дартмуте открыто советовали ей больше не писать об изнасилованиях, если она рассчитывает получить постоянный контракт (tenure). Чтобы обезопасить свою карьеру, Брайсон параллельно писала академические статьи о свободе слова без использования первого лица.

Сьюзан Брайсон констатирует, что за прошедшие десятилетия ситуация в философии существенно изменилась: появилось множество антологий, а сама она незадолго до интервью вернулась с международной конференции во Франции, полностью посвящённой философским подходам к осмыслению изнасилований. Причины прежнего неприятия этой темы гостья видит в следующем:

• Историческое доминирование мужчин в профессии. Когда Брайсон пришла в Дартмут, на кафедре философии вообще не было женщин, тогда как сейчас они составляют примерно половину коллектива. Она приводит аналогию с тем, как темы абортов в 1970-х или ухода за детьми в 1990-х годах стали считаться легитимными философскими проблемами только после прихода женщин в академию.

• Иллюзия «бестелесного разума» в аналитической философии. По мнению Брайсон, среди философов-аналитиков до сих пор силён миф о том, что люди мыслят исключительно чистым разумом. Сторонники этого подхода считают расу, гендер, класс и исторический контекст несущественными факторами, не заслуживающими философского внимания. Тем не менее, Брайсон выражает сдержанный оптимизм, отмечая заметный прогресс в преодолении этого мифа за последние три-пять лет.

🏠 Разделение публичного и приватного: концепт «личное — это политическое» 9:09

Тайлер Коуэн предлагает обсудить знаменитый феминистский лозунг «личное — это политическое» и причины, по которым эти две сферы разделяются как в академическом, так и в обыденном дискурсе. По мнению Сьюзан Брайсон, это дихотомическое разделение уходит корнями в историческое распределение социальных ролей. Личная жизнь традиционно ассоциировалась с частной сферой, семьей и домашним хозяйством, за которые отвечали женщины, в то время как политика рассматривалась как публичное пространство управления и систем правосудия, где доминировали мужчины.

Брайсон утверждает, что история философии пронизана жесткими дуализмами, которые поддерживают это разделение:

• Мужчина и женщина;
• Публичное и приватное;
• Политическое и личное;
• Разум и эмоции;
• Разум и тело.

Преодоление этих оппозиций, как считают оба собеседника, позволяет увидеть, что личные переживания имеют глубокое политическое измерение и напрямую связаны с вопросами справедливости и власти.

🪖 Универсальность травмы: от ветеранов войн до жертв домашнего насилия 11:11

Ведущий обращает внимание на то, что современные дискуссии о травме вышли за рамки исключительно женского опыта и охватывают такие темы, как посттравматический синдром у солдат или концепция «моральной травмы» (moral injury), сформулированная Нэнси Шерман. Сьюзан Брайсон соглашается с этим и ссылается на основополагающий труд Джудит Герман «Травма и выздоровление» (1992), в котором впервые были объединены и сопоставлены переживания женщин, пострадавших от домашнего насилия, ветеранов войн, жертв изнасилований и людей, выживших в Холокосте. Как отмечает Брайсон, Герман обнаружила поразительное сходство в психологических последствиях травмы у всех этих внешне разнородных групп.

Развивая тему универсальности травмы, Брайсон упоминает работы психолога Джонатана Шея о ветеранах Вьетнама. Она рассказывает, что в настоящее время читает мемуары заключённых мужчин, совершивших насильственные преступления. По словам Брайсон, анализ пережитого ими в детстве и юности насилия заставляет сопереживать им, что не означает оправдания их поступков, но необходимо для понимания их траектории. При этом она оговаривается, что травма не является единственным детерминантом поведения и далеко не каждый травмированный человек становится жестоким.

Коуэн в качестве иллюстрации приводит историю из своих студенческих лет, когда его однокурсник-ветеран поделился парадоксальным взглядом на операторов беспилотников. По словам этого ветерана, он предпочёл бы оказаться в любой опасной зоне боевых действий на передовой, чем управлять дроном. В условиях реального боя убийство врага мотивировано необходимостью выживания, и тело бойца мобилизовано для этого. Оператор же дрона находится в полной физической безопасности в кондиционированном офисе за тысячи миль от цели, наблюдает за повседневной жизнью человека как живого существа, а затем хладнокровно уничтожает его. Этот опыт, лишенный телесного контекста самообороны, вызывает у операторов глубочайший кризис идентичности и тяжелые формы ПТСР.

Брайсон подтверждает этот тезис, вспоминая статью в The New York Times об операторах дронов из штата Нью-Йорк, которые после завершения «рабочего дня» с 9 до 5 отправлялись домой пить пиво и устраивать барбекю с семьей, испытывая при этом колоссальное внутреннее отчуждение. Она также проводит аналогию с фильмом «Зона интересов», демонстрирующим обыденную жизнь коменданта Освенцима и офицеров СС на фоне расположенного рядом лагеря смерти. Брайсон пересказывает сцену, в которой офицер, купаясь в реке с детьми, натыкается на человеческие кости и понимает, что сюда сбрасывают пепел из крематориев, после чего в панике уводит детей, беспокоясь лишь о биологическом «загрязнении».

🌪️ Разрушение личности и кризис доверия после насилия 21:22

Тайлер Коуэн цитирует предисловие к первому изданию книги Брайсон, где она писала, что философия, привыкшая делать очевидные вещи (например, природу времени) странными и запутанными, оказалась абсолютно бесполезной, когда автор столкнулась с истинно странным и парадоксальным опытом насилия. Брайсон признаёт, что со временем отчасти пересмотрела это суждение, поскольку философская подготовка в итоге помогла ей осмыслить произошедшее. Однако академическая среда того времени восприняла её трагедию как «досадный перерыв в карьере». Гостья вспоминает слова одного доброжелательного старшего коллеги, который после публикации её статьи заметил: «Уверен, это имело для вас терапевтический эффект, но теперь вы можете вернуться к занятиям философией». По её словам, в тот период гораздо полезнее для неё оказались мемуары других выживших, а также труды по социологии, психологии и антропологии.

Описывая психологический механизм травмы, Брайсон отмечает, что внезапное нападение посреди ясного дня со стороны человека, с которым она только что поздоровалась на дороге, полностью разрушило её базовые представления о предсказуемости жизни и безопасности среды. Анализируя статистику гендерного насилия, она пришла к выводу, что на Земле нет места, где женщина была бы в абсолютной безопасности.

В контексте природы личности Брайсон опирается на концепцию философа Аннетт Байер, утверждавшей, что «все мы являемся вторыми лицами». Согласно этому взгляду:

• Человеческое «я» формируется исключительно через взаимодействие с другими людьми, начиная с заботы матери и обучения «искусству быть личностью».

• Этот подход прямо противоположен либеральной модели суверенного, самодостаточного индивида, который лишь затем вступает в социальные контракты.

• Главная опасность реляционной природы личности заключается в том, что если другие люди создают наше «я», то они же могут его и разрушить.

По словам Брайсон, жертвы изнасилований часто начинают чувствовать себя «ужасными людьми». Она объясняет это тем, что если с человеком обращаются как с грязью в течение даже получаса, это ощущение неизбежно проникает внутрь личности, и для его преодоления требуется огромная забота со стороны окружающих. Потеря доверия к миру неизбежно влечет за собой и потерю доверия к себе, когда жертва начинает мучить себя вопросами в духе «я должна была обернуться» или «я должна была предвидеть опасность». Брайсон подчеркивает, что уязвимость является неустранимым фактом человеческого существования, с которым необходимо научиться жить.

🗣️ Сила нарратива и терапия преодоления 32:46

Собеседники переходят к обсуждению роли терапевтического нарратива. Сьюзан Брайсон настаивает на том, что этот процесс крайне контекстуально зависим и не имеет универсальных рецептов. Она отмечает, что пережила еще одно изнасилование в возрасте 20 лет, о котором молчала десятилетиями. По её мнению, вынесение своей истории в публичное пространство лишает автора контроля над ней, что может стать опасной ошибкой для человека, отчаянно пытающегося восстановить контроль над собственной жизнью в процессе реабилитации.

Брайсон объясняет, почему даже любящие и близкие люди (например, матери пострадавших студенток) часто реагируют на признания деструктивно, прибегая к обвинению жертвы (виктимблеймингу):

1. Они неспособны вместить в сознание мысль о том, что такое ужасное событие произошло с их близким человеком.

2. Они включают подсознательный механизм психологической защиты: им страшно признать, что насилие может коснуться их самих. Осуждая поведение жертвы («сама виновата», «не так оделась»), они уверяют себя, что контролируют свою безопасность.

В подтверждение этого Брайсон ссылается на исследование прошлых десятилетий, показавшее, что женщины-присяжные в судах реже верили показаниям истиц по делам об изнасилованиях, чем мужчины-присяжные. Гостья интерпретирует это как бессознательное нежелание женщин признавать, что они живут в мире, где можно делать всё правильно и всё равно стать жертвой чудовищного преступления.

Этическая дилемма свидетельства, по словам Брайсон, заключалась для неё в том, что её атаковали исключительно по гендерному признаку. Она указывает, что если бы в то же время по той же дороге шёл её муж, нападавший не тронул бы его. Понимание того, что её случай — не единичная флуктуация, а проявление системного насилия против женщин, побудило её «засвидетельствовать» этот факт перед обществом, а не замыкаться в личной терапии.

⚖️ Судебная система: ретравматизация против восстановительного правосудия 43:53

Обсуждая уголовную юстицию, Брайсон утверждает, что американская судебная система является глубоко ретравматизирующей для пострадавших; многие женщины описывают судебный процесс как «второе изнасилование», которое оказывается хуже первого. Сама Брайсон судилась во Франции, где англо-саксонская состязательная модель выражена слабее: там адвокат защиты не имеет права на агрессивный перекрестный допрос жертвы. Её показания были безоговорочно приняты всеми сторонами, включая защиту, а главным предметом спора в суде в течение двух с половиной лет ожидания была вменяемость преступника. Нападавший получил 10 лет тюремного заключения. Брайсон одобряет этот приговор, но исключительно с позиции изоляции опасного субъекта ради безопасности других женщин, отвергая идею ретрибутивного (карательного) правосудия как самоцели.

Тем не менее, даже французский суд, по словам Брайсон, проигнорировал политический контекст гендерного насилия. Её собственный адвокат призывал её «думать о нападавшем не как о мужчине, а как о диком звере или льве», а генеральный прокурор после вынесения приговора посоветовал «сделать усилие и навсегда забыть о том, что произошло». Система отказалась ставить под сомнение патриархальные гендерные нормы.

Брайсон упоминает профессора Джорджтаунского университета Джошуа Миллера, который использует её книгу в курсе о преступлении и наказании. Этот контакт заставил её глубже изучить пенитенциарную систему США. Брайсон заявляет о своей жесткой критике американских тюрем, указывая на их историческую связь с институтом рабства. По её мнению, массовое заключение под стражу не решает проблему мужского насилия и усугубляет положение уязвимых групп, особенно афроамериканок, которые сами часто становятся жертвами криминализации при попытках самообороны.

Гостья подчеркивает фундаментальный порок состязательной судебной системы:

• В случаях межличностного насилия, где жертва и агрессор знакомы, система делает невозможным то, в чём пострадавшая нуждается сильнее всего — признание вины, раскаяние и извинения со стороны обидчика. Адвокаты всегда требуют от подзащитных настаивать на невиновности и атаковать репутацию жертвы.

• Преступления в рамках уголовного кодекса трактуются как посягательство на интересы государства, а не конкретного человека. Соответственно, целью процесса становится «исцеление государства», а не реабилитация пострадавшей или восстановление разрушенных связей внутри сообщества.

В связи с этим Брайсон выражает поддержку развитию практик восстановительного правосудия (restorative justice), которые сейчас начинают внедряться в американских университетских кампусах по инициативе самих студентов.

🔄 Реляционная автономия и переосмысление свободы 1:06:02

Тайлер Коуэн предлагает концептуализировать философский стержень дискуссии — теорию реляционной автономии, противопоставляя её атомистической либеральной модели. Сьюзан Брайсон поясняет, что в классической либеральной традиции автономия понимается как «внутренняя цитадель» и сводится к концепту негативной свободы — защите индивида от неправомерного вмешательства со стороны окружающих и государства.

Реляционный подход, по определению Брайсон, исходит из того, что для подлинного самоуправления и свободы человек фундаментально нуждается в других людях и зависит от них. Если государство ограничивается невмешательством, но не способно защитить граждан от домашнего насилия или обеспечить их базовыми благами — жильем, питанием, доступным образованием и медицинской помощью, — индивид лишается возможности быть автономным в полном смысле этого слова. Гостья считает, что американская правовая культура, сфокусированная на Билле о правах и негативных свободах, упускает из виду эту позитивную укорененность человека в социальных связях.

В качестве примера Коуэн приводит ситуацию с рейдами Иммиграционной и таможенной полиции США (ICE) в Лос-Анджелесе. Агенты ICE практикуют визиты в дома иммигрантов без судебных ордеров, используя тактику психологического давления. В ответ на это локальные сообщества объединяются, организуют дежурства и используют правовые механизмы для защиты своих соседей. По мнению Коуэна, этот пример наглядно демонстрирует, как приватная сфера становится пространством политического сопротивления, а конституционные гарантии либеральной демократии оживают не сами по себе, а исключительно через ткань межличностных, коммунальных отношений. Брайсон полностью разделяет этот анализ, добавляя, что даже такое классическое «негативное» право, как свобода слова, требует развитых государственных и общественных институтов для своей практической реализации.

🧠 Поведенческая рациональность и цифровое измерение травмы 1:19:28

В финальной части программы Тайлер Коуэн подводит итоги беседы и сопоставляет выводы Брайсон с методологией социальных наук. Он отмечает, что модель рационального агента (теория рационального выбора), доминирующая в экономике и политологии, имеет несомненную аналитическую ценность, позволяя исследователям держать психологические переменные константой и изучать влияние формальных институтов. Однако сведение человеческой природы к «бестелесной рациональности» становится опасным, когда модель начинают путать с реальностью.

Коуэн проводит параллель между концепциями Сьюзан Брайсон и наследием нобелевского лауреата Элинор Остром, работавшей в рамках программы Хайека. В своем президентском обращении к Американской политологической ассоциации в 1997 году Остром предложила «поведенческую теорию коллективного действия» (модели рациональности второго поколения). Она эмпирически доказала, что в ситуациях социальных дилемм люди обладают ограниченной рациональностью, действуют в условиях неполной информации и критически зависят от эвристик, усвоенных социальных норм, репутации и взаимного доверия (реципрокности).

По мнению Коуэна, инсайты Брайсон существенно дополняют и углубляют модель Остром:

• Травма, нанесенная жестоким насилием, представляет собой катастрофическое разрушение ожиданий взаимности и тотальный слом доверия.

• Феномен самообвинения у жертв и неадекватная реакция свидетелей выступают как судорожная попытка разума вернуть иллюзию контроля над непредсказуемой и пугающей реальностью.

• Личность, согласно дефиниции Брайсон, одновременно автономна и социально зависима: она достаточно уязвима, чтобы быть разрушенной насилием, и одновременно достаточно пластична, чтобы быть «пересобранной» заново при помощи эмпатии окружающих.

Коуэн заключает, что терапевтический переход от личного ведения дневника к публичному свидетельству сопряжен с риском утраты контроля над собственным нарративом, который может быть кооптирован государством в репрессивных целях, о чём подробно пишет философ Линда Мартин Алкофф. В связи с этим Коуэн указывает на высокую значимость практик анонимности и использования псевдонимов на начальных этапах реабилитации.

В завершение ведущий проецирует теорию Брайсон на цифровую эпоху, заявляя, что виртуальное пространство (интернет-травля, распространение неконсенсуальной порнографии, генерация дипфэйков) остается глубоко телесным и эмоциональным опытом. Цифровое насилие точно так же разрушает субъектность и подрывает доверие к миру, подтверждая тезис о невозможности проведения чистой границы между виртуальной и реальной жизнью.